Светлолунный сад полностью

– Да, разумеется; но есть в самом деле мужики прекрасные, их можно видеть с удовольствием, только, конечно, не у себя в гостях.

Между тем время проходило; салон Веры Владимировны опустел.

– Cécile, – сказала она, – мне пора ехать на похороны; ты останешься с мистрис Стивенсон; я, может быть, возвращусь поздно; мы, вероятно, с Натальей Афанасьевной вечером побываем у матери Стендовой да еще кое-где; так не дожидайся меня и ложись спать заблаговременно; ты все еще нездорова. Прощай, мой друг!

Вера Владимировна уехала с Надеждой Ивановной, и Цецилия осталась одна с мистрис Стивенсон, то есть совершенно одна. Ей было решительно не по себе. Что тяготело в ее душе, этого она не могла себе растолковать, и не слишком старалась. Она себе не делала единственно нужного вопроса, она не спрашивала себя, любит ли она в самом деле Дмитрия Ивачинского. По ее понятию, тут не было сомнения. Но она не знала, что ей должно было делать, как дойти до исполнения своих желаний, как поступить! Если б она была в состоянии понять, что истинное чувство затрудняться и колебаться не может, что с той минуты, где сознание естественно и ясно, так же ясно и естественно действие, потому что оно сделалось необходимостью, а для необходимости препятствий нет; если б ее научили глядеть в лицо какой-нибудь правде, если б она могла догадаться, что значит любить… но где была возможность, когда не только это чувство, не только понятие о нем, но и самое слово всегда было от нее отдалено и отброшено, как чумная вещь? когда все старания вели к тому, чтобы подавить в ней всякие духовные силы, убить все внутреннее существование! А молодая грудь все-таки не могла разучиться трепетать, а сердце все-таки не могло отречься от бытия и любви, и взыскивающая, нетерпеливая душа была готова обнять облако и призрак вместо небожительницы! – Она теперь смутно и безотчетно чуяла что-то ложное, но что и где? во внутреннем или внешнем ее быте – этого она не смела отыскивать и уяснять… увы! вся ее жизнь была только долгая и беспрерывная ложь!

К вечеру ее несколько лихорадочное состояние усилилось. Мистрис Стивенсон посоветовала ей напиться малины и лечь, – она легла. Несвязные мысли бродили в голове; она вспомнила и о поездке в Останкино, и о нынешнем утре, и о князе Викторе, и об этой бедной, только что похороненной женщине, которая еще немного дней тому назад сидела перед ней наряженная и веселая… Становилось поздно… она глубоко задумалась. Долго ее глаза смотрели в полумрак спальни; но вечер темнел, спальня начинала исчезать перед глазами, наконец исчезла, – и тьма широкая легла… но что-то издали сверкало и светлело… и было много лиц, и много там огней… и между тем в тени, таинственно заветной, Его чуть внятный вздох повеял вновь над ней…