Около недели после прогулки в Останкино, в начале знойного дня, Вера Владимировна с дочерью кушала чай на своем балконе, в тени нескольких тощих, запыленных, сероватых дерев. Перед садиком блистала на солнце во всей своей яркости широкая белая дорога; ветер взвивал по ней мелкий песок; по обеим сторонам виднелись один за другим красивые столбики тротуара; напротив стоял точно такой же нарядный домик с балконом, цветником, деревцами и зеленой решеткой. По понятиям обеих дам, было еще очень рано, то есть около десяти часов, и они, завтракая, наслаждались тем, что представляли себе природой утром. Цецилия была бледнее и молчаливее обыкновенного; она бессознательно чувствовала в себе что-то непривычное и неудобное, с чем она не умела справиться. Ее душа была так обделана, ее понятия так перепутаны, ее способности так переобразованы и изувечены неутомимым воспитанием, что всякий жизненный вопрос затруднял и стращал ее. Материнские уроки и нравоучения были ей, в отношении жизни, точно так же полезны, как полезны, относительно к Шекспиру и Данте, бесконечные комментарии усердных ученых, которые прочитав, не поймешь уже и самого ясного и простого смысла в творении поэта. Ее нравственность и рассудок улучшили так же произвольно и тщательно, как улучшали бедные деревья в Версальских садах, бессовестно обстригивая их в колонны, вазы, шары, пирамиды, так что это представляло что угодно, только не дерево. Впрочем, матери вроде Веры Владимировны, вероятно, несколько понимают возможные последствия своей методы, потому что они все неимоверно спешат сбыть с рук усовершенствованных дочерей и возложить на другого опасную обязанность, тяготеющую на них.
По звонкому шоссе прогремел перед домом быстрый экипаж и остановился у подъезда.
– Наталья Афанасьевна, – сказала Цецилия, взглянув; и Наталья Афанасьевна вошла с Надеждой Ивановной.
– Bon jour, chère![53] вы меня не ожидали так рано; но я боюсь жара; ведь мне надо проехать весь парк, чтобы вас увидеть. Я встала нынче по-деревенскому, et me voilà[54]. Что же вы делаете?
– Да ничего особенного, – отвечала Вера Владимировна. – Cécile была эти два дня не совсем здорова, но нынче ей уже лучше; да и у меня сегодня сильное головокружение. А Ольга?
– Ольга здорова; она очень спешит кончить свой ковер для нашей лотереи. Кстати, сколько вы поместили билетов?
– Только двадцать, да восемь дала Сергею.
– Пожалуйста, постарайтесь раздать и остальные; у меня их еще остается с пятьдесят; но я дам завтра половину княжне Алине: она мастерица их помещать. A propos[55], едете вы нынче на похороны бедной Стендовой?
– Да кажется, должно бы, – отвечала Вера Владимировна, – мне вчера княгиня Анна Сергевна сказала, что и она поедет. Только я не знаю, как мне быть: я нынче решительно так нездорова, что не в силах простоять во время всей службы; я думаю в церковь не ехать, а просто сесть в карету и проводить до кладбища, так, из уважения к старой матери.
– Очень хорошо; и я точно так же сделаю; мне нынче утром пропасть дел необходимых, я в церковь не поспею, а приеду только к концу церемонии. Итак, мы можем ехать вместе. Если вы хотите, заезжайте за мной, вам по дороге.
– Именно. Какая неожиданная смерть!
– Да; она, бедная, еще была на последнем вечере у княгини.
– Точно; я там с ней говорила. Каких она лет умерла?
– Лет около тридцати двух; но она казалась старше.
– Очень жаль ее! она была премилая и предобрая женщина. Муж должен быть вне себя.
– Ну, муж-то, кажется, в себе, – отвечала Валицкая с легкой улыбкой. – Да и не о чем ему слишком грустить; его счастье было незавидное.
– Да, говорят. Впрочем, она его очень любила.
– Да, любила по-своему; может быть, и слишком. По крайней мере, он сам объявлял, что желал бы уменьшить эту любовь.
– Ужели он не успел в этом? – спросила Вера Владимировна.
– Да кажется, что нет, как ни старался.
Вера Владимировна вспомнила о присутствии Цецилии и воспользовалась удобным случаем, чтобы поместить нравственное правило.
– Во всех проступках мужа, – сказала она строгим голосом, – виновата жена. Ее долг уметь привязывать его к себе и заставить любить добродетель.
С этим Валицкая была, разумеется, совершенно согласна. Разговор продлился еще несколько минут подобным образом, потом Наталья Афанасьевна встала.
– Итак, прощайте покамест; я вам оставляю Надежду Ивановну; вы мне ее ужо привезете назад. Á tantôt[56]; да пожалуйста, не опоздайте, будьте у меня в два часа.
Она уехала; а Надежда Ивановна, вследствие долговременной привычки нимало не изумляясь тому, что ею так простосердечно располагали, как вещью, которая берется и дается взаймы, вынула из кармана полуоконченный кошелек, назначенный также для благотворительной лотереи, и принялась его вязать.
