Разговор вокруг стола продолжался. Цецилия слушала эти толки, не вникая в их смысл, и отвечала как следовало на непонятные вопросы с той странной способностью, которою мы иногда владеем или которая, точнее сказать, владеет нами в часы сердечного сомнамбулизма. Наконец все посетительницы разъехались; уехал и Дмитрий, и Вера Владимировна осталась одна с дочерью. Она воспользовалась остальным вечером, чтобы с Цецилией рассмотреть и выбрать прекрасные кружева и дать ей кстати множество нравственных наставлений и полезных советов; потом перекрестила ее и послала ложиться спать. Цецилия ждала с нетерпением этой возможности быть одной; она поспешила раздеться и отправить горничную. Наедине с самой собою она облокотилась на мягкие подушки и предалась своим блаженным мечтаниям. Ее душой овладело упоительно надменное спокойствие; несчастие было для нее бессмысленный звук; она царила над судьбой; она стояла перед жизнию, как заимодавец перед должником, с правом взять свою собственность; она дерзновенно и неустрашимо верила и в незнакомую будущность, и в сердце свое, и в сердце чужое. Странное, вечно новое, вечно неизъяснимое проявление! Где причина так радостно стремиться к неизвестному? так слепо доверять? где залог? где обеспеченье? И оно право, это неестественное, это безумное, это всегда обманутое убеждение. Тут то же величавое сумасшествие Дон-Кихота, который конвойной страже велит освободить каторжников и предоставить их небесному правосудию. Он прав, восторженный безумец, когда он доверчиво снимает оковы с преступника, и только разврат других делает его виновным и смешным.
Высокие души сохраняют всегда это верование в человечество; но все его почувствовали в себе хоть на несколько мгновений.
И нам, детям, рассказывают прекрасную черту Александра Македонского. Дайте срок, мы все, хоть раз в своей жизни, станем с ним наравне; мы все, как он, выпьем кубок, когда б и весь мир нас уверял, что он отравлен.
И она продолжала сладостно бредить, молодая счастливица. Уже мысли подернулись туманом, и мечты блуждали, перепутанные дремотой; но блаженство в душе сияло сквозь полусон. Ее голова наклонялась медленно и коснулась подушки… длинные ресницы опустились… и сладко засыпающая вдруг содрогнулась, как в нежданном испуге; взор ее блеснул и снова погас. И луна шла высоко и глядела в окно… и внезапным взрывом, издалека, чрез простор полет промчался бурный, и вершины сонные дерев в темноте мгновенно зашумели, и опять умолкли, чуть дыша…
