Они проходили еще веселее в то же самое время в зале одного дома у Арбатских ворот, где жил Дмитрий Ивачинский. Он в этот вечер, буйно беседуя с десятком друзей, прощался со своим холостым бытом. Шампанское текло, сигарки дымились вокруг стола, где недавно кончился обед и на скатерти которого теснились бутылки, сверкали бокалы и темнели широкие пятна пролитого бургондского и лафита. Молодые повесы приходили в восторженное состояние. Раздавался крик, спор, бойкий смех, резкие шутки и вся примесь грубой мужской утехи. Ильичев рассказывал непристойные анекдоты, слушатели хохотали во все горло; громче всех хохотал Дмитрий, который пересаливал и веселье, так же как чувствительность и печаль. Он всегда боялся не оправдать перед самим собой собственного почтения к своей необузданной силе.
Между тем Цецилия в кругу своих приятельниц говорила им о неимоверной кротости и застенчивой любви своего будущего мужа и вычисляла все его добродетели.
Было уже довольно поздно. Молодые девушки вышли на балкон; звездное небо сверкало; темные тучи утра сошли с него и легли черным поясом вдоль горизонта. Цецилия прислонилась к решетке и вспомнила, как стояла с теми же посетительницами, на том же балконе в одну майскую ночь, три месяца тому назад; и она с душевным наслаждением подумала про себя, как много сбылось для нее, как счастливо изменилась ее судьба в эти три месяца.
Когда все веселые гостьи уехали, когда Цецилия пожелала матери доброй ночи и вошла в свою спальню, она была исполнена радостным волнением; она в течение всего вечера так много говорила с подругами про Дмитрия, так припомнила и расхвалила все его достоинства и прекрасные качества, так похвастала его любовью и своим счастьем, что, упившись сладким хмелем этого разговора, находилась еще под приятным влиянием своих собственных слов. Она позвонила горничной, освободила свои длинные косы, растянула сжимающий кушак, сбросила платье и тесный корсет, стряхнула легким движением стройный башмак и, вложив босые ножки в мягкие турецкие туфли, надев свободный пеньюар, отпустила Аинушку и села на диван. Дверь затворилась за горничной, молодую невесту окружило молчание и мирные сумерки. Одна лампочка иконы освещала уютную спальню, слабо и таинственно сияя с высоты киоты. Томный луч падал на склоненную голову с раскинутыми черными волосами, на чистое чело, на сладостную полуулыбку нежной мечтательницы. Юная душа рассказывала себе в тишине ночной какую-то безмолвную чудесную повесть. Звезды мерцали сквозь длинные кисейные занавесы окон тихой комнаты.
В зале Дмитрия шум возрастал. Шампанское сменялось ромом, жженка пылала синим огнем среди стола, оргия дошла до полного разгула. Две-три слабые натуры уже лежали на диванах, но остальные герои кричали и хохотали тем громогласнее, хотя и несколько бессмысленно.
– Ивачинский! – возопил Ильичев, – ты, знать, в самом деле прощаешься с радостями жизни, что пьешь так отчаянно?
– Я теперь вижу, что ты пьян, – отвечал Дмитрий, – потому что начинаешь говорить нелепости.
– Господа, – продолжал громким голосом Ильичев, поднимая свой полный стакан, – я пью за здоровье Ивачинского и предлагаю пари, что он с завтрашнего дня сделается самым нравственным человеком и добродетельным семьянином: будет прогуливаться по бульвару с женой под ручку, пить только невинный чай, а потом с детьми и кипяченое молочко.
Гул хохота поднялся снова.
– Слышишь, Ивачинский? – закричало несколько голосов.
– Слышу.
– Что ж ты не отвечаешь?
– Что мне отвечать на такой вздор!
– Видишь, Ивачинский, – сказал Ильичев, – какая у тебя прекрасная репутация: они все со мной согласны, и никто не хочет держать моего пари.
Изо всех душевных впечатлений стыд есть чувство самое условное и способное к ложному применению. Дмитрию сделалось стыдно, что эти гуляки предполагали в нем возможность остепениться. Ему, может быть, в обществе наглого вора сделалось бы стыдно, что он не крал.
– Я держу пари, – закричал он, – и с нынешнего дня через неделю зову вас всех на богатырскую попойку у цыган.
– Браво! – зашумели гости, – дело!
– Разумеется, – прибавил один, – кому бы пришла охота жениться, если б блаженное состояние супружества заставляло отказываться от вина и веселья.
– Хвастает, – сказал Ильичев, – где ему! неравно жена узнает!
Дмитрий взмахнул рукой с невыразимо героическим презрением и сразу выпил до дна свой стакан жженки.
