Я открыл рот, но он наполнился только тупой ноющей болью, которую я всегда испытывал в присутствии Анны, Аннализы – кем бы или чем бы она ни была. Эта боль нарастала даже сейчас, когда поднялся ветер и отбросил прядь волос ей на лицо; она продолжала расти, когда я думал, что дальше некуда, и поглотила меня. Но ее пронизанная светом плоть; сама сущность Аннализы… Я мог бы изучать ее вечно. Вены были такими тонкими, что я видел живую пульсацию в них, как будто под кожей метались голубые рыбки. Она вздохнула, топнула босой правой ногой по волнам и отдернула от меня руку.
– Ты действительно безнадежен, Робби!
– Но ты могла бы стать кем угодно. У тебя было столько вариантов! Так почему же это?
Она повернулась и продолжила идти. Впереди утесы раскололись, образовав расщелину с крутыми склонами. Тропинка вела от пляжа вверх вдоль ручья, каскадом вытекавшего из нее, петлявшего из стороны в сторону под аккуратными деревянными мостиками; всюду простиралась тень папоротников. Мы вошли в ущелье, влажное, прохладное и темное даже в это жаркое утро.
– В отличие от тебя, – говорила Аннализа, быстро шагая вперед, а вода под нами струилась каскадом, собиралась в озерцо и вновь ниспадала, – я не вижу ничего плохого в том, чтобы просто быть счастливой. И как следствие в том, чтобы делать счастливее жизни окружающих. Твоя проблема такова: ты воображаешь, что счастье – это слишком легко, это какая-то дешевая иллюзия, которой можно пренебречь ради… – Подыскивая слова, она оглянулась и посмотрела на меня. – Ради того, что ты хочешь обрушить на наши головы, чем бы оно ни было, Робби.
С растительности капало. Поднялся туман. В лучах солнечного света повисла радуга. Я почти ожидал, что за следующим поворотом появится дом той воображаемой тети.
– Но стоит признать, иногда бывает нелегко. И полагаю, что я и впрямь другая, или могла бы стать такой, если бы позволила окружению влиять на себя. Когда я вхожу в комнату, я чувствую мысли людей, как рев этой воды. Когда я прохожу мимо кормила, здания, машины, я должна закрывать свой разум, иначе заклинание бьет по мне. Если бы я расфокусировала зрение, открыла уши, забыла о себе и впустила все это, огромный мир поглотил бы меня. Это как безумие. И мне придет конец. Я стану одним из тех несчастных существ, о которых ты слышал. Тех, кто гораздо хуже Мисси, которых держат в Сент-Блейтсе. Так с какой стати я должна этого хотеть? Я всегда стремилась захлопнуть эту дверь.
– Но у тебя есть власть…
– …не говори мне о власти! – огрызнулась она. – Я хочу, чтобы моя жизнь была такой, какая есть. Я все еще хочу быть Анной Уинтерс. Я хочу быть счастливой и обычной… – Мы приблизились к вершине утеса. Тропинка выравнивалась. Впереди были ворота. Как и следовало ожидать, за ними, учитывая, что мы прошли меньше мили, лежала часть огромных садов Уолкот-хауса. Отсюда все еще можно было увидеть множество крыш особняка и высокий белый шпиль Поворотной башни. – Если хочешь власти, Робби, – пробормотала она, – тебе следует посмотреть вон туда.
Ручей, питавший ущелье, расходился веером. Я узрел пруды и водные сады. Огромные рыбы с золотыми панцирями и древними глазами обнюхивали наши отражения. С каждым новым поворотом и сюрпризом я пытался представить, как лучше использовать ту или иную урну, арку, участок лужайки в наступающем Новом веке, но становилось все труднее. Это место было спроектировано так, чтобы ошеломлять.
– И я все еще жду, когда ты мне скажешь, – Анна открыла калитку, чтобы вновь спуститься в ущелье, – что плохого в том, чтобы быть счастливой…
– Ничего. Если ты такая на самом деле.
Мы вернулись по тем же извилистым тропкам. Воздух на берегу был жарким, как в полдень. Я еле передвигал ноги. Опять разболелась голова.
– Ты встречалась с грандмастером и грандмистрис Боудли-Смарт?
Анна покачала головой.
– Кто они?
– Они здесь в качестве гостей. Я подумал, что они… впрочем, неважно.
Мы снова приближались к купальщикам. Они все еще плескались, плавали, играли.
«Смотри! Это Анна!»
«Да, да!»
Обычные возбужденные возгласы.
– Здесь все о тебе крайне высокого мнения, – бесцельно проговорил я.
На мгновение шаги Анны замедлились, и она кивнула, по-видимому довольная. Если у нее и есть слабость, подумал я, так это то, что ей нравится нравиться другим. Вот почему она терпит меня – вот почему она мирится со всем. Купальщики, мокрые и нелепые в своей скудной одежде, спешили в нашу сторону. Я задержался и понаблюдал, как они столпились вокруг Анны, мне хотелось в точности узнать секрет ее коронного номера. Но в другом, созданном ею мире, который внезапно стал таким же реальным, как полуденная жара, Анна излучала не что иное, как счастье и бесхитростную тайну своего бытия, а подобное мало кому под силу.
