Я сел на песок. Игра, в которую купальщики давно пытались играть, обрела форму, когда пришла Анна, чтобы подстегивать их, спокойно направляя с кромки моря, хотя, как и я, она не умела плавать. Ее друзья внезапно стали выглядеть грациозными, как морской народ, когда плавали, ныряли и гонялись друг за другом. Наконец утро подошло к концу, и, завернувшись в полотенца, сбросив мокрые фрагменты купальников, которые собрали горбатящиеся слуги, они исполнили необыкновенный танец переодевания. Сэди, взъерошенная и мокрая, в дорогом дневном платье, села рядом со мной.
– Все меняет наша Анна, верно? И так всегда.
Анна разговаривала с вышмастером Джорджем. Она сняла сандалии, хотя умудрилась пройтись со мной по волнам, не намочив их, и болтала ими, держа за ремешки. Когда она наклонилась, чтобы надеть их вновь, я увидела, как рука Джорджа прошлась над ее спиной. Мое сердце упало, а затем начало бешено колотиться, пока я смотрел, как он и Анна поднимаются по ступенькам к дому.
– Эй, вы все! – Пронзительный крик. Молодой гильдеец – один из тех, кто прошлой ночью собрался вокруг рояля, – стоял над озерцом, с его рук стекала вода. Он держал что-то крошечное и живое. – Смотрите, что у меня есть! – Он издал лающий смешок. – Еще один найденыш Сэди!
Весь оставшийся день Уолкот-хаус продолжал просыпаться. Состоялись соревнования по стрельбе из лука. На лужайках очаровательно одетые дети из местных гильдий исполняли народные танцы. Были лотереи и охота за сокровищами. В библиотеке, отделанной латунью и кожей, обнаружились тщательно выглаженные свежие экземпляры «Гилд Таймс», в которой было еще больше информации о забастовках и локаутах, хотя газета называла их «волнениями» и «необходимыми мерами предосторожности». Но отсюда, с запахом солнечного света на старой шкуре, ничто – даже сам Лондон – не казалось реальным.
Вернувшись в свою комнату, я лег на кровать с балдахином, погладил прекрасное дерево и потер ноющие от боли виски. На стене в рамке висел список благотворительных организаций, для которых собирали средства в эти выходные. Фонд попавших в беду гильдеек, Общество по восстановлению в правах трубочистов, Мэнский приют для старых лошадей, Приют Эмили для бездомных животных… даже Хоспис и лечебница для душевнобольных Сент-Блейтс; они покрывали все мыслимые виды несчастий. А на лужайках гости покупали лотерейные билеты, решали невыполнимые задачи на спор или складывали свернутые десятифунтовые банкноты в серебряные коробочки. После их усилий было трудно поверить, что где-то еще остались страдающие от бедности и болезней…
Я бродил по коридорам. Обед прошел без какого-либо явного сигнала о приеме пищи, и комнаты для завтраков пустовали. По лужайкам бродили группы гостей, игривые, тихие или заговорщицки настроенные. «Очередной найденыш Сэди». Но я понятия не имел, где Сэди – или вышмастер Джордж и Аннализа, которых мне было трудно не представлять вдвоем. За лужайками были озера, поляны, места для прогулок хватало и на тысячу влюбленных. И в Большом Вестминстерском парке не было ничего, что могло бы сравниться с этими деревьями. Огненная осина и рисклипа. Ива и камнекедр. Их листья звенели и шелестели надо мной, их тени ткали гобелены, их ароматы и краски разносил лихорадочный ветерок. Но я пресытился чудесами, меня терзали тошнота и голод. В конце концов я нашел несколько пирожных в благотворительном киоске, хотя женщина, которая меня обслуживала, разочарованно пискнула, когда я заплатил ровно столько, сколько она просила – шесть пенсов.
Наступил вечер. Лужайки затихли. Гостям пришла пора переодеваться. После моего вчерашнего выступления перспектива еще более грандиозного мероприятия показалась зловещей. Я решил игнорировать на подносы с напитками. Но кем же я буду? Я слышал этот вопрос сегодня несколько раз, но понятия не имел, что он означает. Все еще борясь с головной болью, спасаясь от нарастающего шума и света Уолкот-хауса, я направился к длинным теням, которые отбрасывала живая изгородь.
– Мать твою, все время ворчишь, и больше от тебя ничего не дождешься…
– Десять минут назад ты сказал, что я прекрасно выгляжу.
