Предстояло проделать большую работу. Чтобы внедрить заключенное в халцедоне заклинание в производственный процесс, требовалось вставить его в тенёта между тремя огромными поршнями и оковами, впивающимися в камень. Существующие тенёта были чудом инженерной мысли длиной в ярд, ажурным плетением из металла и машинного шелка высочайшего качества, по форме напоминающим хризалиду, однако камень в эту штуковину не помещался. Поэтому надо было изготовить новые тенёта. Процесс сам по себе и завеса тайны были захватывающими, и Дерри в глубине души не сомневался, что все великие гильдии поглядывают на их труд с одобрением. Однажды из Лондона приехал гильдеец рангом куда выше, чем у Харрата, все выслушал с улыбкой и, выпростав руку из-под темного плаща, положил ее на плечо Эдварду Дерри, который преисполнился уверенности, что так и надо. А сколько сил было вложено в планирование! Даже занимайся они этим делом, этим… внедрением открыто, нельзя было взять и остановить поршни, уподобившись пароведу, который тормозит свой облезлый локомотив. Даже если постепенно снижать давление, в какой-то момент эфир просто рванет назад из пробуждающих бассейнов. Чтобы восстановить напор, уйдут несколько сменниц. Значит, надо было вставить халцедон в промежутке между тактами двигателей.
Организовать рабочий день таким образом, чтобы прочие члены его бригады отсутствовали – это было еще одной частью заклинания, которое они плели. Подчиненные Дерри были людьми нелюбопытными, они обрадовались возможности провести день наверху со своими семьями, а он насладился пустотой на Центральном ярусе. Машинерия была в его распоряжении. Он предвкушал грядущий подвиг в полном одиночестве, когда наконец-то явился Харрат – притащил по заброшенным туннелям из той самой потайной комнаты скрипучую тележку с новенькими тенётами, внутри которых светился халцедон. Всё как договаривались, однако грандмастер привел с собой еще и двух девушек из покрасочного цеха. Эфирщик Эдвард Дерри, будь он еще жив, поклялся бы на заповедях своей гильдии, что именно Харрат, а не он сам принял такое решение. Привести в святая святых свою жену Кейт с ее подружкой Мэри Борроуз в придачу, словно на представление любительского театра… Последним человеком, которому Дерри мог бы довериться, был даже не его собственный вышмастер, а Кейт. Он не то чтобы ее не любил, просто, по правде говоря, куда сильнее любил свои двигатели и нередко чувствовал легкую опустошенность, поднимаясь в мир солнечного света, булыжной мостовой и кухонь, казавшийся ему мимолетным, как греза. Эфирщик прекрасно понимал, что новые тенёта необходимо покрыть всеми необходимыми заклинаниями, прежде чем вставить на положенное место. Разумеется, обычно таким украшательством занимались девушки из покрасочного цеха, но Дерри не сомневался, что у него выйдет по меньшей мере не хуже.
После непроизвольного изумленного возгласа – «А ты что здесь делаешь?» – между двумя мужчинами завязалась перепалка. Но они ощущали друг к другу если не симпатию, то взаимное уважение, и Дерри признал правоту Харрата. В конце концов, работы было много. А девушки на этом собаку съели. Кейт уж точно была одной из лучших в покрасочном цехе, ей даже растущий живот не мешал. Они все сделают быстро и хорошо – ну кого еще Харрат мог выбрать? Пока две подруги стояли на гулком и странно пустом нижнем этаже, обмениваясь озадаченными взглядами, Дерри взял себя в руки и понял: как и прочие события, это еще одна часть заклинания.
Итак, две молодые женщины принялись за работу, окуная кисти в предоставленные Харратом горшочки с эфиром и оборачивая новые тенёта в светящийся гобелен, который, как поневоле признал Дерри, ослабляя болты и шплинты, удерживавшие старые тенёта на положенном месте, был прекраснее всего, что сумел бы нарисовать он сам. Новое устройство, и без того красивое с его точки зрения, стало подлинным чудом, светящимся изнутри благодаря халцедону и снаружи – благодаря начертанным Кейт и Мэри эфирным письменам. Их тени танцевали, пока они работали, беззвучными кометами разлетались по потолку Центрального яруса. Они были прислужницами камня.
