О да, все изменилось и все осталось по-прежнему, а я теперь понимаю, что такова закономерность, предопределенная самой жизнью. Непокорные дети, проклинающие родительский уклад, вскоре кончают тем, что бредут, насвистывая, к той же самой фабрике, и новые доходные дома, возведенные на месте старых трущоб Ашингтона и Уайтчепела, уже сами превратились в трущобы. В наших умах, в земле, воздухе и эфире обретается некое заклинание, и мы никогда не сможем от него избавиться. Взять, к примеру, Брейсбридж. После того как остановились двигатели и выявилось давнее мошенничество директоров «Модингли и Клотсон», стоило ожидать, что городу придет конец. Но, Ниана, если ты отправишься туда сегодня, то обнаружишь, что он такой же оживленный и уродливый, каким был. Пруды-отстойники по-прежнему светятся, и длинные вереницы устланных соломой грузовых платформ с эфиром грохочут под тем же чугунным мостом – возможно, какой-нибудь сбитый с толку, сердитый паренек за ними наблюдает. Сильнее всего в Брейсбридже изменилась Рейнхарроу. Холм превратился в кратер, где кипит работа: окутанные облаками серой пыли механизмы извлекают въевшийся в породу машинный лед. И каждую четверть часа, днем и ночью, земля сотрясается – БУМ! – от взрыва, выворачивающего очередной пласт. Работой руководят из тех же коридоров и кабинетов, в которые можно попасть через арочный вход, украшенный фризом, на котором были изображены Провидение и Милосердие. Итак, ритм жизни остался неизменным, и мой отец то улыбается, то хмурится над пивом, подрабатывая в «Бактон Армс», а Бет отчитывает учеников, размешивает чернила и загадочно улыбается, мечтая о конце сменницы и своем коллеге из Харманторпа.
Редхаус изменился сильнее. Вряд ли такой приз мог остаться бесхозным в Новом веке, когда гильдмистрис осматривают швы рабочей одежды мужей, чтобы собрать драгоценные щепотки блестящего вещества и отдать местному скупщику, и даже из пыли, витающей в больших цехах, извлекают суть. Поезжай туда сейчас и увидишь, что старый особняк и все деревенские коттеджи превратились в щебень под колесами больших машин, добывающих эфир из машинного льда, хотя странным образом на маленьком пятачке за основными выработками сохранилась статуя – часть фонтана, подле которой когда-то сидели мы с Аннализой. Однако сейчас там слышны только скрежет камня и стук молотков. Они заглушают журчание воды; впрочем, река все равно изменилась и стала грязной.
Выходит, Ниана, я могу ошибаться, думая, что все по-прежнему. И ты уж прости, если я отклоняюсь от темы и, похоже, меняю свои убеждения. Подобное поведение, как я недавно заявил грандмастеру Боудли-Смарту, представляет собой прерогативу привилегированного статуса вкупе с возрастом. Рональд, сам будучи человеком из низов, потратившим немало сил, чтобы сделаться старшмастером, и осознавшим после потери ребенка, что в банальном усердном труде нет никакого толка, занявшимся сперва шантажом грандмастера Харрата, а позже – оборотом воображаемых денег Гильдии телеграфистов, не будет иметь ничего против, если мы назовем его олицетворением всех правильных и неправильных свойств старого Века. Нынче он живет достойно, почти отошел от дел, лишь изредка занимается кое-какими инвестициями, как и положено тем, кто сколачивает состояние с нуля, а его жена чувствует себя как рыба в воде в том, что сама называет «социальным водоворотом». Ей приходится принимать лишь каждое десятое приглашение, и мы с грандмастером Боудли-Смартом смеемся, попивая виски и гадая, кому повезет на этот раз, в то время как приемный сын, которого они назвали Фрэнки, играя снаружи, по-простецки зовет няню. О да, мы оба заметили небольшую перемену: теперь грубый говор считается в обществе приемлемым. Недавно я побывал в Уолкот-хаусе, и там многие представители «золотой молодежи» старательно подражали провинциальной речи. В отличие от прочих светских львов и львиц, они иной раз называют друг дружку гражданами, но исключительно шутя.
И все-таки должен признать, что иной раз я ощущаю легкую дурноту при мысли о нашей дружбе с грандмастером Боудли-Смартом, когда бросаю взгляд на его владения из окон своей сверкающей новой машины, прежде чем погрузиться в море струящихся огней этого города с его многоцветьем, грандиозными новыми зданиями, ходкими поездами и трамваями. Я бы не назвал это тошнотой, Ниана, ибо чувствую, что, отрекаясь от старшмастера… точнее, грандмастера Боудли-Смарта, я отрекусь от части самого себя. Это, скорее, легкая дезориентация, головокружение, которое я испытаю, если проживу достаточно долго, чтобы взойти на вершину нового зиккурата, строящегося в центре Большого Вестминстерского парка, – мне сказали, по высоте он посрамит Халлам-тауэр, а по ширине и глубине – любой из крупнейших гильдейских дворцов. В конце концов, в Новом веке смятение – роскошь, доступная богатым старикам; чувство, которое можно холить и лелеять, когда пресытился всем прочим.
