Наконец я обнаружил, что стою, сгорбившись и задыхаясь, на какой-то площади. Обрамлявшие ее здания выглядели неровными, в их недрах мерцали огоньки. Просачиваясь сквозь ночь, смешиваясь и усиливая друг друга, до меня доносились звуки и запахи жизни: крики и грохот ведер, вонь подгоревшего жира, жареной рыбы и плохой канализации. Люди жили здесь, как и повсюду. Терзаемый одиночеством, я побрел туда, где на тротуар капало из старой колонки. Я повернул ручку и погрузил лицо и руки в потоки воды со странным привкусом. Промокший до нитки, чувствуя, как кружится голова, снова окинул взглядом площадь, окруженную стенами, похожими на сломанные зубы, с их бледным светом, который делался то ярче, то тусклее и плавно перемещался с места на место. Затем тень, похожая на человека, приблизилась ко мне и заскребла ботинком по мостовой. Что-то ударило меня в плечо. Я вскрикнул. Тень сместилась. Что-то еще ударило меня в спину. Что-то острое полоснуло меня по лицу.
– Послушайте… – прохрипел я, раскинув руки, когда массивные здания начали древний, неуклюжий танец вокруг меня. – Я здесь новенький. Это же Лондон? Я не знаю, куда…
В меня попал камень побольше.
– Я просто пытался…
И еще один. Камни скрежетали под подошвами ботинок.
– Гражданин, чья это вода?
– Чего?
– Отдай ее обратно.
Все расплылось, когда еще один камень ударил меня по голове. Затем тень набросилась. Руки обвились вокруг моей шеи, и какой-то твердый предмет, кулак или еще один камень, ударил меня в лицо.
Я где-то лежал, мои глаза слиплись и покрылись коркой, что-то грубое было надо мной, что-то угловатое подо мной. Но я все равно время от времени переставал что бы то ни было чувствовать. Надо мной возвышался новый Брейсбридж, чудовищный и преображенный. Огни мерцали на краю поля зрения, когда здания начинали танцевать. Отовсюду доносились голоса и какой-то грохот. Я снова был у себя на чердаке, а мама на кухне крутила колесо, поднимая вешалку для белья. Затем она вышла на лестницу, поднялась на чердак и, склонившись надо мной, начала трясти и кричать, возвышаясь в зловонном дыму, вопить, что уже слишком поздно…
Вода из той же колонки, откуда я пытался пить – почему-то я мгновенно узнал ее затхлый привкус, – плеснула мне в лицо. Меня усадили, схватив за плечи. Мальчик – нет, худощавый парнишка – сидел передо мной на корточках, в руке у него была оловянная кружка, а за спиной мерцала свеча и витал голубой дым, очерчивая некое расширяющееся пространство.
– Как тебя звать?
– Роберт Борроуз.
Он склонил голову набок.
– Повтори, гражданин?
У него был странный выговор.
– Роберт Борроуз. Я из Брейсбриджа.
– Это где?
– В Браунхите. На севере. Хочешь сказать, что не слышал о нем?
– А я должен был слышать? В нем есть что-то прекрасное и особенное, м-м? Значит, ты Робби, да? Я Сол, кстати говоря.
Я изучил лицо Сола-кстати-говоря в этой странной полутемной комнате. Оно было смуглым, угловатым и костлявым. Бледно-голубые глаза сияли. Он был одет в лохмотья, которые, тем не менее, выглядели шикарно – свеча и бледный рассеянный свет непонятного происхождения позволяли рассмотреть яркие цвета и тесьму. Возможно, давным-давно – до того, как эти вещи оказались на свалке, – их носил какой-нибудь вельгильдеец.
– Это же Лондон?
Он усмехнулся и ответил с хрипотцой:
– Гражданин, да ты и впрямь заблудился? Вот бедолага. Робби из… как бишь его там… Брысьбриджа?
Я не стал поправлять. Мне теперь было все равно, как называют Брейсбридж. И мне нравилось, как звучит мое новое, чуть-чуть другое имя. Робби…
– Почему ты меня ударил?
Сол снова усмехнулся. Полез в карман, достал помятую сигарету.
– А ты почему пил воду из колонки? Не то чтобы она принадлежала мне лично, разумеется. Любому очевидно, что вода не может принадлежать одному человеку. Она приходит с неба, ага, в точности как зерно – из земли. Но если учесть, как идут дела в здешних краях в Нынешнем веке, становится яснее ясного, что ты не мог просто так взять и напиться… – Сол склонился над свечой в банке из-под джема и задул ее, превратив в струйку дыма, а я в это же самое время безуспешно пытался разобраться в услышанном. В отблесках света я заметил у него на левом запястье волдырь и испытал некоторое облегчение. Вокруг моего нового знакомого виднелись обрывки бумаги, сотнями приколотые к балкам, стенам и изредка встречающейся мебели. – И зачем вообще ты притащился в Истерли?
– Ты же вроде бы сказал, что это Лондон?
– Я? – Он усмехнулся. – Я не говорил.
– Так Лондон или нет?
– Почему бы тебе не взглянуть?
Сол рывком поставил меня на ноги. Голова кружилась, пока он тащил меня по длинному, заполненному пыльным хламом помещению – стропила высились над нами строем опасных бритв, – к огромному, осыпающемуся отверстию в кирпичной стене, которое по размеру с лихвой превосходило любой дверной проем.
Я встал на краю, пошатываясь.
– Ну? – спросил Сол. – Ты этого хотел?
Что за вид был внизу, что за звуки. И огни, огни повсюду.
