Я оглянулся на Брейсбридж, и он показался мне красивее, чем когда-либо за все минувшие годы. Огни, туман, дымоходы; все внезапно переплелось и превратилось в нечто иное, нечто большее, в призрачное видение, затерянное и сверкающее в свете звезд. Возможно, именно это в конце концов вынудило меня действовать, когда я услышал грохот приближающегося поезда; ощущение, что я могу остаться навсегда здесь, в этом лимбе ожидания, мечтая о далеких краях, прикасаясь к давно знакомым камням, посещая давно знакомые места. Вскоре все вокруг затопил рев локомотива, а ожидающие рельсы знай себе сияли. Поезд выскочил из-под моста: за горячим сиянием топки и расплывчатым, жарким облаком дыма последовал первый из множества вагонов-платформ для перевозки эфира. Солома, наваленная вокруг ящиков, казалась мягкой, словно руно, и я прикинул момент прыжка, опираясь не на время, а на размеренный стук колес, чередование собственных вдохов и выдохов, а еще – в последний раз, прежде чем разжать хватку и отдаться на милость воздуха, – ритм, который пронизывал в Брейсбридже всех и вся.
ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!
И я полетел.
Я лежал на спине и смотрел на звезды, мелькающие за древесными кронами, и мысленно подгонял поезд, который вез меня на юг. Колеса стучали. Вагон скрипел и раскачивался. Время от времени надо мной пролетали облачка пара из трубы далекого локомотива. Шею колола солома, пропитанная дурманящим летним ароматом. Грубый деревянный ящик для хранения эфира, с запорами и железными обручами, исписанными гильдейскими письменами, выглядел вопиюще дешевым. Но, глядя на него в серой тьме, распластавшись на соломе и запрокинув голову, я заснул так легко, как не засыпал уже много лет.
Когда я проснулся, воздух был полупрозрачным от влаги. Я подобрался к борту платформы и выглянул наружу: пейзаж заволокло слоями тумана, сквозь который проглядывали пасущиеся коровы, словно обозначенные на полотне небрежными мазками кисти. Иногда мы проезжали станции, но указатели мелькали слишком быстро, чтобы я мог хоть что-то прочитать. Сверяясь с приблизительной картой, которую держал в уме, я предположил, что уже достиг центральной части Англии. Холмы здесь были пониже; пологие возвышенности, которые переходили друг в друга, словно зеленые фрагменты одного целого. Дома, насколько я мог судить по тем немногим, что видел, оказались более приземистыми, чем те, к которым я привык, и сложенными из более красного кирпича, чей цвет окрашивал туман. У некоторых были низко надвинутые на окна тростниковые крыши. Даже деревья оказались другими – здесь росли огромные дубы, совершенно непохожие на карликовую разновидность из окрестностей Брейсбриджа, и множество неизвестных мне кустов, причем некоторые уже цвели. Ничто из увиденного я бы не назвал хорошо знакомым, но и чего-то безгранично странного тоже не было, и я возлюбил каждый мост, забор и лужу за то, что они никак не были связаны с Брейсбриджем.
Во время моего долгого путешествия случалось такое, что железная паутина виадука отбрасывала поразительную тень, и поезд гремел по туннелю, где сквозь шум и дым просвечивали телеграфные провода. По мере того, как солнце поднималось все выше, а грохотание стрелок происходило все чаще, мы въехали в регион небольших городов. Теперь повсюду были люди: в полях и на дорогах, в повозках, двуколках и фургонах. Я внимательнее изучил ящик с эфиром, его грубую древесину, металлические полосы и крепления. Я прижимался к нему ухом в смутной надежде услышать какой-нибудь другой звук, кроме шума колес, что стремительно мчали нас по рельсам вперед и вперед. Высота ящика составляла всего около полутора ярдов, и примерно такими же были глубина и ширина. Взрослый мужчина мог бы обхватить его руками – возможно, даже поднять; я будто бы слыхал, что эфир сам по себе не имеет веса. Но я понятия не имел, зачем каждый ящик нужно было укутывать в солому и укладывать в длинный отдельный вагон-платформу, ведь в физическом смысле их совершенно точно можно было сложить рядышком. Сероватые комочки, прикрепленные к защелкам со скобами с каждой стороны ящика, которые я в темноте принял за висячие замки, оказались печатями из глины. Ее горстями нашлепали в местах соединения и оставили сверху оттиск. Завитки и фигурки напомнили о крошечных восковых печатях на горлышке каждого пузырька с эфиром в сейфе грандмастера Харрата. Я рассеянно начал отламывать ногтями кусочки глины, пока защитное заклинание не выпустило в меня холодный, внезапный разряд, и я съежился, чувствуя, как слабеет мочевой пузырь и брюки пропитываются влагой. Притулившись в дальнем углу платформы, обхватив дрожащими руками колени, я таращился на ящик, пока туман не рассеялся окончательно.
