В то первое лето, в той комнате наверху, я никак не мог налюбоваться. Вид менялся каждое мгновение, каждый час. Озаренные газовыми фонарями железнодорожные пути на сортировочной станции Степни, дымящаяся громада Истерли, в отдалении – купола и шпили Норт-Сентрала, зеленая дымка Большого Вестминстерского парка, невероятно хрупкое кружево высоченной Халлам-тауэр, чей эфирированный фонарь изливал в лондонские небеса дивоблеск, оборачивавшийся то тьмой, то ослепительно белым сиянием.
На рассвете корабельные гудки, ревуны и боцманские дудки хором запевали по всему Тайдсмиту, перекликаясь друг с другом. Вскоре присоединялись суда, стоявшие на рейде в более глубоких каналах, где их лоцманы ждали начала прилива; звуки делались все громче, пока сам воздух не начинал вибрировать. Затем голуби вспархивали со своих насестов, петухи начинали кукарекать, свиньи в загонах – визжать, и кружились первые чайки, а из Кента с грохотом прибывали молочные поезда.
Я открывал глаза, мгновенно понимал, где нахожусь, откидывал свое «одеяло» из мешковины и проверял, проснулся ли Сол. Затем мы оба, балансируя на пятках на краю обрыва, за которым бурлила жизнь, соревновались, чья струя улетит дальше. Целые семьи просыпались, когда мы спускались по приставным лестницам в главный лестничный колодец, распугивая кошек, крыс и спящих пьянчуг, закладывая виражи, подныривая под притолоки, и в конце концов скатывались в Кэрис-Ярд, где в тумане и дыму уже лязгала пресловутая колонка. Раздавался лай собак, утренние хриплые возгласы торговцев, предлагающих покупателям хлеб, устриц и мелкую треску с пылу с жару, крики мальчишек-разносчиков газет и громыхание тележек с фруктами и овощами. Ничто в этом солнечном свете, в этой суете не могло выглядеть по-настоящему уродливым, даже в печально известном лондонском Истерли. К тому же наступило лето, и удивительное количество деревьев, сорняков, лоз и цветов тянулись навстречу солнцу. Припоминаю, что в те времена, в Минувшем веке, Истерли был теплым, зеленым и полным молодой поросли.
Ниже по склону лежала Докси-стрит. По ней следовали трамваи, экипажи, фургоны, повозки и возовики – гильдейцы всех мастей отправлялись заниматься ежедневной работой в доки Тайдсмита. Еще там были бары, отели с дурной репутацией и пансионы, чьи хозяева не входили в гильдии, ломбарды и конторы, занимавшиеся товарами разного происхождения, проститутки, которые каждое утро нежились на солнышке на ступеньках и в дверных проемах, очаровательно растрепанные после ночных трудов. Это были тучные годы, и огромный новый железнодорожный мост строился на илистом берегу в Роупуолк-Рич, поскольку Лондон стремился расширить свои границы, охватив болотистую местность к югу от реки. Можно было поглядеть, как большие землечерпалки орудуют в блестящих коричневых водах, и послушать пронзительные заклинания, сопровождавшие установку тонких свай для фундамента. Когда становилось теплее и тысячи различных гильдий приступали к работе, Истерли начинал гудеть от множества голосов: гильдейцы нараспев произносили одно заклинание за другим. Весь Лондон наполнялся песнями.
В первое же утро парень, называвший себя Солом, а меня – гражданином, отвел меня в Смитфилд, на окраину Истерли, где при дневном свете все казалось совсем другим. Вместо одного мясного ларька их оказалось множество. На огромной площади можно было заблудиться среди развешанных бело-красных кусков говядины и баранины. Я погрузился в невероятно пестрое лондонское общество. Старшие поварихи из особняков в Норт-Сентрале колыхали бюстами под передниками в синюю полоску, их помощницы плелись следом с тяжелыми плетеными корзинами. Гильдейцы с фабрик в Клеркенуэлле, одетые каждый на свой лад, коротали обеденный перерыв: прогуливались, курили, ели и пили. Приехавшие на трамвае из Чизвика, что в Уэстерли, и из садов Кайт-хиллз тихие женщины из малых гильдий, в темных платьях и шляпках – женщины, весьма похожие на мою мать, – неторопливо переходили от прилавка к прилавку, щупали мягкие водяблоки и связки сухих колбасок, рылись в кошельках, рассуждая, что им по карману.
– Итак, Робби, скажи-ка еще раз, просто чтобы я не сомневался, что все понял правильно, – проговорил Сол своим странным и хрипловатым голосом. – Ты из городка в Браунхите, что в Йоркшире, и зовется он Брысьбридж? И ты приехал сюда, потому что хотел сбежать? Хотя на самом деле за тобой никто не гнался?
– Я приехал ради Лондона.
– Лондон… – изумленно повторил мой спутник. Казалось, Сол, живя в Истерли и будучи обитателем закопченного нагромождения построек, которое он называл притоном Кэрис, на самом деле не верил, что находится в Лондоне. – Твой отец – гильдеец?
– Да… ну, то есть… – Я знал, что следует быть осторожным. Шишка от вчерашней трепки еще болела. – А твой?
