Великая английская социальная пирамида в Лондоне вздымается куда выше, чем в прочих местах, и те, кому не посчастливилось угодить в ее фундамент, стиснуты так плотно, как если бы на груди у них лежали все недра земные. Поверните в одну сторону – и промозглый переулок расширится, превратится в площадь, посреди которой журчит белоснежный мраморный фонтан. Поверните в другую – и тротуар исчезнет, а ваши башмаки утонут в сточных водах. Люди, живущие в притоне Кэрис, как мы с Солом, обитали среди воров и карманников, проституток и сезонных рабочих, моряков, изгнанных из команды, стариков, безумцев и калек, а также беспризорников с отчаянием во взоре, неимоверно тощих и крайне злобных. Здесь гораздо чаще, чем в Брейсбридже, встречались бывшие гильдейцы – семьи, а иной раз целые гильдии, оказавшиеся в Истерли из-за экономического спада или неудачного стечения обстоятельств. Когда я замечал гильдеек в одежде, знававшей лучшие времена, которые тащили за собой детей в рваных матросских костюмчиках где-нибудь на краю рынка в конце десятисменника, они казались мне несчастнейшими из всех.
Но в то лето нам с Солом везло. Наши охотничьи угодья простирались от Смитфилда до Полусменного рынка в Степни, от магазинных витрин Чипсайда до товаров, просыпавшихся из фургонов, выезжающих с причалов Риверсайда, и вдоль всего Стрэнда; мы рисковали, как могут рисковать лишь молодые и быстроногие. Потом мы шли по Докси-стрит к отдаленным окраинам Истерли, где продавали вещи, попавшие в наши невинные руки, ибо, как я начал узнавать от Сола, сама идея о том, что что-то может принадлежать кому-то, была в корне ошибочной. Но независимо от того, владели ли мы пищей, которую ели, одеждой, которую носили, и одеялами, которыми укрывались по ночам, это было изобильное лето. Казалось, со всего Лондона богатства устремлялись в Истерли сияющим призматическим дождем из присвоенных шарфов, прикарманенных фруктов, оброненных часов на цепочке, капризных вееров и изысканных тростей из черного дерева. В самом худшем случае всегда можно было подзаработать в Тайдсмите. Мы с Солом провели немало ленивых сменодней, трудясь в одном из акцизных складов на старой набережной, карабкаясь по чайным ящикам с ведерками чернил, снова и снова рисуя через трафарет символ гильдии, похожий на пузатую тройку. Ящики были сложены штабелями выше домов и украшены прекрасными катайскими идеограммами. У этих желтокожих из далеких краев, очевидно, имелись свои гильдии, но вскоре я узнал от Сола, что всем будет наплевать, если я оставлю несколько клякс или нарисую на боковине одного-двух ящиков рожицы – и кому точно наплевать, так это начальнику склада, который дремал в своем благоухающем кабинете. С тем же успехом мы могли пристроиться на крыше и наблюдать, как мимо проплывают трубы пароходов и паруса клиперов. Главное заключалось в другом: однажды утром мастер гильдии, контролирующей сбор акцизов, приходил на склад и выдавал соответствующие документы о том, что таможенная очистка пройдена. Благодаря нашим трафаретам содержимое склада можно было продать так, словно за него уплатили все сборы. А акцизный инспектор мог наткнуться на толстый конверт в неожиданном месте или на списание какого-нибудь досадного промаха или долга.
Доки Тайдсмита были городом внутри города и постоянно меняли свой запах и суть. Каждый день прибывали новые партии угля из Ньюкасла, бункеры с селитрой из Индий, ароматные вязанки табака с Блаженных островов, бочки мюскаде, бесконечные мешки со всевозможными фруктами и прочим, и кое-что, гния и плесневея, порождало нашествия насекомых, еще более раздражающих и мерзких, чем те, которые обычно стремились полакомиться телом отдельно взятого лондонца в эти долгие жаркие сменницы. Целые рынки возникали у воды, на старых причалах, которые сделались слишком малы, чтобы вместить большие грузовые пароходы, теперь доставлявшие львиную долю товаров. Здесь чувствовалась атмосфера древности, а здания вдоль кромки воды сохранили изысканные украшения под толстым слоем краски и грязи. Сидя на горячей черепице складской крыши, поедая вяленое мясо смутного происхождения, завернутое в черствый серый хлеб, и глядя на мир свысока, будто он принадлежал нам целиком и полностью, я наслаждался жизнью, хотя до сих пор толком не понял почему. Подобно шкатулке фокусника, которая раскрывается снова и снова, демонстрируя содержимое то посеребренное и дымчатое, то прелестное и грязное, то великолепное и отталкивающее, в кирпичных стенах Лондона как будто уместилось все разнообразие бытия.
– Посмотри на них, – сказал Сол, махнув бутербродом в сторону каких-то крановщиков, легким шагом идущих куда-то внизу. Одетые в кожаные жилеты на голое тело, чтобы выставить напоказ похожие на лозы отметины кормила, они были впечатляюще мускулистыми – как будто могли таскать тяжести без помощи машин. – Вся их жизнь потрачена впустую, согласно инструкциям боссов, – что уж говорить про эти нелепые знаки, крики и шепоты…
