Я пожал плечами. Эти люди были богатыми по любым нормальным меркам, а я, гражданин или нет, отлично осознавал, что с точки зрения Нынешнего века являюсь всего-навсего безгильдейцем-мизером, живущим в огромном и безразличном городе. Но в этом вопросе, как и во всем остальном, я полагался на мнение Сола.
– Видишь это?
Сол позаимствовал – в особом смысле, известном нам обоим – коробку с мелками, которую неосторожный кладовщик оставил слишком близко к окну. Он начертил большой белый квадрат на толе.
Я кивнул.
– Ну, это мы с тобой. А это… – Он нарисовал стрелку, ведущую от квадрата, и большой круг рядом с ней. – Все, что мы производим.
– Только мы?
Он махнул рукой, вспугнув нескольких чаек.
– Я не имею в виду конкретно тебя и меня. Я имею в виду всю огромную массу английских рабочих.
Я снова кивнул. Я уже знал: необязательно жить в городе, чтобы быть гражданином. На самом деле я знал, что для этого достаточно просто родиться, хотя сама идея, словно странная еда, оставила причудливое послевкусие, когда я ее усвоил.
– А вот этот… второй квадрат символизирует гильдейскую верхушку. – Он нарисовал на липкой смоле квадрат поменьше. – И вот это… – Круг, тоже чуть меньше. – Объем результатов производства, который гильдейская верхушка у нас отнимает.
Квадраты, круги и стрелки множились на крыше по мере того, как над ними проплывали тени чаек, а Сол изо всех сил пытался объяснить сложности рынка труда. Яркая жара, пылающее небо, эти обрывки тени, пробегающие по моему лицу слишком быстро, чтобы я их почувствовал, и все мы, граждане, – в ловушке внизу. Но я любил Сола и его путаные объяснения. Вышло так, что мир много лет был для меня сплошной головоломкой. Брейсбридж. Тайны гильдий. Смерть матери. Разочарования отца. Но здесь, на раскаленной крыше, я ухватил самое начало ответа на все свои вопросы – начало, припорошенное пылью, фрагментарное и испещренное бегущими тенями.
В другие обеденные перерывы Сол доставал карандаш, состругивал ножом кусочки светлого дерева. Несколькими штрихами на клочке присвоенной бумаги он каким-то образом мог изобразить весь Тайдсмит, видимый с крыши. Бухты тросов, бесконечные балки и дымоходы, клети крановщиков, восьмиугольные крепости гидравлических башен, приводящих в движение подъемники и лебедки, огромную, похожую на перечницу башню Доклендской телеграфной станции – все здания, теснившиеся на западе Лондона, как взъерошенные птицы на жердочке. Он показывал мне рисунок с улыбкой, а потом рвал его в клочья. В конце концов, ничто по-настоящему не может принадлежать кому бы то ни было. Не здесь. Не в Нынешнем веке.
– Расскажи мне больше о Браунхите. Я имею в виду, о жизни в сельской местности. На что она похожа на самом деле.
Сол почему-то вообразил, что, поскольку я родился не в огромном городе, я, должно быть, провел свою юность в каком-нибудь благоухающем хлеву, окруженный дружелюбными коровами; в солнечном месте, где жизнь была почему-то намного добрее и проще, чем у лондонской бедноты. Я не хотел его разочаровывать, и вскоре отдаленность придала даже Браунхиту своеобразное очарование. Стремления Сола, которыми он делился со мной гораздо охотнее, чем какими-либо конкретными фактами о себе, включали управление фермой – конечно, у него и в мыслях не было ею владеть, – и мне было достаточно легко помочь ему в его смутных планах, приукрасив рассказы матери о детстве и юности с коровниками, стогами сена и усыпанными цветами лугами, хотя мне всегда казалось, что сельская жизнь состоит из боли в спине и навоза.
Еще один пожелтевший клочок пергамента, вновь заточенный карандаш – и испачканные никотином пальцы Сола изображали холмистые пастбища, извилистые реки, аллеи величественных деревьев; упрощенное видение загородного пейзажа от городского жителя, который гордился тем, что никогда не выезжал за пределы приусадебных участков Финсбери-Филдс. В те дни его коровы походили на лошадей, и он умел изображать только один вид деревьев. Но наблюдать за этим было невероятно увлекательно. Сквозь дымный шум верфи можно было почти услышать пение птиц, почувствовать запах свежескошенной травы. Он прикреплял рисунки, которые ему больше всего нравились, к балкам в нашем логове в притоне. Ночью, когда горячий ветер дул над Истерли, они шелестели, как листья в лесу.
Однажды летним вечером в Кэрис-Ярде полыхал костер, и уличные музыканты объединились, образовав нестройный оркестр. Чопорные дамы из гильдейских благотворительных организаций с их киосками и листовками давно подобрали юбки и вернулись в Норт-Сентрал, пророки, выступающие с импровизированных трибун, удалились в свои часовни, и даже ораторы, вещающие о «правах человечества», исчезли в вихре листовок, драк и обвинений. Но всегда были новички; днем и ночью окраины Истерли странным образом притягивали прочий лондонский люд. Орущее стадо молодых гильдейцев в кепках и приталенных костюмах – курсанты одного из морских училищ – прибыли в наши края без всякой видимой причины, не считая того, что все они были пьяны.
– Держу пари, что да!
– Держу пари, что нет.
– Да!
– Нет!
