Я сидел рядом с Солом, но в кои-то веки больше не был в центре его внимания. Он повернулся ко мне спиной, и они с девушкой по имени Мод перебрасывались репликами, будто артисты в мюзик-холле. Ее я часто видел поблизости. Хотя Мод была лишь самую малость старше меня, она почти в одиночку управляла яслями в похожем на сарай здании, расположенном в нижней части Кэрис-Ярда, где местные жительницы могли оставлять малышей, когда отправлялись потрошить сельдь. Мод едва ли была красоткой – тощая, светлые волосы торчат, как веревки на сухой швабре, пусть она нынче вечером и попыталась их причесать и укротить лентами, – но отличалась отвагой, сообразительностью и бескомпромиссной самостоятельностью. Еще я всегда считал ее демонстративно неженственной, пока она не объявилась в нашем дворе в крашеных соломенных сандалиях и не начала играть с Солом в «да» и «нет».
– Вот ты ей и скажи.
– Нетушки.
– Это правда, не так ли, Робби!
– Если честно… мне наплевать!
Разочарованный обоими, я бросил на Мод взгляд, вероятно, полный жгучей ненависти, и потопал прочь с Кэрис-Ярда. За углом был бар. В Истерли где угодно за ближайшим углом был бар, хотя я не мог как следует разобрать, что внутри этого, и запах оттуда шел преимущественно джина, мочи и блевотины. Но я этим вечером был при деньгах – мы только что присвоили целую витрину брелоков, – и мне уже было известно, что выпивка полезна для иллюзии забвения в моменты, случавшиеся даже в то первое счастливое лондонское лето; моменты, когда настоящее и прошлое как будто сговаривались против меня.
Я сидел в темном углу, держа в руке стакан с толстой каемкой и дном такой формы, что штуковина опрокинулась бы, вздумай я поставить ее на стол. Вокруг меня смутно различимые граждане кашляли и переговаривались с тем же причудливым выговором, что и у Сола; я по-прежнему мог понимать и не понимать его, как захочу. Где-то снаружи не умолкала лязгающая колонка и визжала свинья – а может, какое-то другое животное – в предсмертных муках. В этих краях мужчины разводили коброкрыс для боев, и одного как раз выставили на всеобщее обозрение, растянув капюшон напротив единственной лампы, пока он визжал и щелкал зубами, и весь бар окрасился в алый, словно превратился в миниатюрный кровавый ад. Дискуссия об остроте крысиных зубов переросла в бессвязную перепалку, а та, в свою очередь, перешла в еще более хаотичную драку. Иногда Лондон погружался в почти устрашающую тишину, и все вокруг невероятным образом замирало.
– А кто у нас тут а-а-адинокий та-акой, а-а?
Я обернулся и увидел, что источник этого потока гласных сел рядом.
– Уже допил? А-а еще не зака-ажешь, чтобы на двоих хва-атило?
Лицо девушки было напудрено до неземной белизны, темные глаза, рот и ноздри выглядели отверстиями в маске. Волосы тоже были черными; от нее несло пачули и немытым телом. Мы сидели и молчали, она со своей выпивкой, я – со своей. «Подцепила новичка, Дорин?» Она что-то рявкнула в ответ на это замечание, совсем как коброкрыса. Я беззаботно пил, тратя деньги, вырученные за брелки, с такой самоотдачей, что бармен собственной персоной приковылял и налил нам из своего кувшина.
Рука Дорин, лежащая на коленях, тайком подергивалась, и я поначалу решил, что это нервное, а потом увидел, что она сжимает болекамень, чьи почти стертые грани тускло поблескивали, как гравий на дне источника. В Истерли на эти штуки был немалый спрос, как и почти на все прочее.
– Он поможет, если беда-а или та-акое, о чем потом все говорят. – Она моргнула подведенными глазами и протянула мне болекамень. – Са-ам потрогай, а-а?
Я раньше никогда не прикасался к этим штукам. Болекамень был гладким, теплым и… да… немного успокаивал. Все равно что положить ладонь на голову дружелюбного пса. Но выпивка была лучше. Я к ней вернулся.
– Ты откуда?
Кажется, я ей рассказал. Вероятно, ей так же трудно было понимать мой акцент, как мне – ее, но, в отличие от Сола, которого интересовали только выдумки на сельскую тему, Дорин, похоже, и впрямь увлекла моя болтовня о вересковых пустошах, фабриках и ритмичном грохоте под землей. В какой-то момент я обнаружил, что мне надо встать и отлить. Я побрел к выходу – по пути задел стол, от чего сидевшие там хором завопили – и снаружи прислонился к стене, которая как будто подходила для моих целей наилучшим образом. Закончив, я повернулся, пошатываясь, и увидел, что Дорин тоже вышла и как раз поправляет юбки.
– Гульнем, а-а?
Я украдкой посматривал на бледное лицо Дорин, когда мы, держась за руки, проходили мимо освещенных витрин. Было трудно определить ее возраст. Ее одежда намекала на молодую женщину, которая пытается выглядеть старше. Но кем бы она ни была, она удерживала меня от падения, пока я болтал о подменышах в хрустальных домах, и розовая летняя луна плыла над крышами.
– Жутенько, не на-адо о та-аком. Как ба-айки про Старину Джека, что бродит ночью…
Я чуть не упал, заглядывая ей в лицо.
– Старина Джек? – Мы были одни в глухом переулке. – Что ты знаешь про… – Я сдержал отрыжку и прислонился к замшелому кирпичу в поисках опоры. – …про Джека? Расскажи…
