Мы пересекли посыпанный гравием двор. Голоса здесь звучали громче; что-то очень похожее на песню лондонского утра доносилось сквозь зарешеченные окна большого здания по ту сторону. Они надеялись, как призналась надзирательница Нортовер, кивая в сторону темно-зеленых фургонов, которые стояли, опираясь на оглобли, что мастер Мэзер будет совершать так называемые «служебные выезды», как только его состояние стабилизируется. Я кивнул. Разок-другой я видел эти фургоны на улицах, хотя среди бурного лондонского движения их не замечали. Загрохотали зарешеченные ворота. Вверх по тяжелой кованой лестнице. Через дверь, еще тяжелее. Ряды камер по обе стороны коридора. Когда-то это были обычные люди. Теперь они, обремененные рогами, пронизанными венами валами невероятной плоти, крылатые, но неспособные летать, с незрячими глазами сверх тех, что положены природой, сделались ангелами в ожидании иной жизни. Как ни крути, подмена – преображение – могло случиться с кем угодно или, по крайней мере, с теми гильдейцами, которые трудились достаточно близко к подлинным средствам производства, чтобы подвергнуться опасному влиянию эфира. С гильдейками все обстояло так же, хотя их здесь было достаточно мало. В конце концов, для того и существовал Сент-Блейтс: он обеспечивал пристанище, убежище – и был еще Норталлертон на севере, который я с трудом мог себе вообразить, но понимал, что там все почти такое же.
В одной из камер существо, похожее на мотылька, дрожало и цеплялось за прутья решетки; старший металловед из Глостера, допустивший серьезную ошибку в произносимом заклинании. В другой – капитан-лоцман из Гильдии мореходов, продолжавший бормотать о течениях и широтах, пока на его конечностях отрастали серые перепонки и плавники, а тело покрывалось шипами. Многопалая рука с черными когтями прошлась вдоль прутьев, словно сороконожка, а потом отдернулась, и меня обдало воздухом, который пах углем.
– Всю эту последнюю сменницу они ведут себя беспокойно. Весной всегда так… – Надзирательница Нортовер кудахтала, ворковала и разговаривала со своими подопечными. Даже когда я держался в стороне, она называла их по именам, упоминала об их старых гильдиях, выслушивала тех, кто был способен откликнуться, и даже прикасалась к их измененной плоти с поразительной нежностью. Дни, когда лондонская знать в оборках приходила по вечерам в бессменник, чтобы смеяться и вопить при виде троллей, ушли в прошлое вместе с минувшими временами, и надзирательница Нортовер определенно не была монстром, как бы мне ни хотелось обратного. На самом деле она относилась к своей работе с неизменной жизнерадостностью, но ведь и чистильщики канализации славились веселым нравом, а сборщики трупов, которые тащили свои тележки через Истерли морозным зимним утром, были бесконечным источником песен и шуток. Так уж заведено в Нынешнем веке.
Хлопнула последняя дверь, и всколыхнулось тревожное эхо голосов, а покачивающийся фонарь надзирательницы увлек меня дальше. Заклинания, шепот, шипение. Целые семьи утраченных имен.
«Это он?..»
«Кто?..»
«Старина Джек-к-к-к?..»
«Или она…»
«Белозлата…»
«С-с-с-с-ш…»
«Кто?..»
«Мы так ждали…»
Эхо в темноте. Затем сквозь решетку чередой фрагментов на меня надвинулся бледный лондонский туман. Я не почувствовал жара и не увидел пятен на свежевыстиранном белье; что-то огромное, белое и холодное раздулось, устремившись ко мне, и единственный угольно-черный глаз снеговика уставился на меня, сбитый с толку и непонимающий. Я заставил себя не отвести взгляда от мастера Мэзера, однако что-то стиснуло мои легкие, не давая перевести дух. «Что ты здесь делаешь, Роберт?» Отголоски жутких воспоминаний нахлынули на меня: хрустели преображенные кости моей матери, трепетали мембраны изувеченных ноздрей, а мои руки напряженно сжимали камнекедровую рукоять ножа. «Почему беспокоишь меня?» И она была высокой, очень высокой. Мне пришлось отвернуться.
– Не переживайте… – Надзирательница Нортовер сочувственно смотрела, как я сгорбился, задыхаясь, во дворе. – Так часто бывает с посетителями в первый раз. Раньше я пыталась предупреждать, но разве в такое поверишь? – Она погладила меня по спине. – Принести вам воды? Уверена, у нас в офисе найдется что-нибудь покрепче.
Выпрямившись, я покачал головой.
– Ну, как пожелаете. Придете снова? И обязательно распишитесь в гостевой книге…
Лондонская жизнь продолжалась. По Чипсайду шествовали с песнями мальчики и мужчины в нелепых белых тогах. Над Шип-стрит поднимался вонючий дым из труб фабрики, производившей «Универсальный бальзам Макколла», покрывавшийся пылью в витрине почти каждой лондонской аптеки. Я больше не был сборщиком арендной платы, и Блиссенхок подыскал мне достаточно оплачиваемой работы, чтобы я не умер от голода. В те трудные времена протест был одной из немногих растущих отраслей экономики.
