Вскоре после визита в Сент-Блейтс весной 99 года случился пятисменник, когда я отправился на один из импровизированных рынков, которые в свойственной лондонцам необъяснимой манере собирались лагерем из фургонов и тележек на илистых приливных отмелях за Истерли. Здесь, за Гринвичем, варили кровь, разделывали туши, делали клей. Выбираясь из последнего трамвая и выискивая путь между кучами костей, я почти затосковал по вони «Универсального бальзама Макколла», а потом мне в лицо повеяло смрадом с реки.
Я нашел свободное место и кусок мешковины, разложил на растрескавшейся грязи оставшиеся экземпляры «Новой зари» с прошлой сменницы – на третьей странице разместилась бессвязная статья о выборе между физической и моральной силой. Добавил несколько брошюр. «Свобода от Гильдий» и «Грехи денег», но сегодня желающих не было. Прохожие покачивали головами, бросали неодобрительные взгляды. В иные дни люди собирались, разговаривали и спорили. Но большинство лондонцев по-прежнему считали, что подобные мне – агитаторы, нарушители спокойствия, социалисты, антигильдейцы, как они нас называли, – были причиной локаутов и стремительного роста цен, а не ответом на них. Я мог бы втянуть кого-то в долгий и нудный разговор и донести свою мысль, но побывал в достаточном количестве драк. Поэтому, придавив свои бумаги камнями, я побрел среди фургонов и палаток, собравшихся под сенью небесного подбрюшья. Продавались мешки и одеяла. Штуковины, сплетенные из обрывков веревок и кусочков кожи. Старые семейные фотографии, плавающие в океанах сырости, пыли и плесени. Болекамни, которые все еще дарили толику облегчения. Жестянки из-под нюхательного табака с полностью стертой эмалью. Украденные носовые платки, по-прежнему прилетавшие из Норт-Сентрала многоцветным дождем.
Я впал в оцепенение, время как будто остановилось. Мне всегда нравились рынки, и этот напомнил об утраченном шестисменнике в Брейсбридже; о том, как я бродил среди прилавков под таким же пасмурным небом в день похорон матери, и рядом шла мистрис Саммертон, а навесы хлопали на ветру, и шелестели сухие цветы. Я почти не удивился, когда поднял глаза и увидел крошечную женщину в очках и старом кожаном пальто, которая незамеченной двигалась среди толпившихся оборванцев. Казалось совершенно правильным, что она появилась здесь, как и в тот далекий день в Брейсбридже, по-прежнему замаскированная при помощи шарфа и перчаток, широкополой парусиновой шляпы и очков. Происходящее выглядело таким естественным и безобидным, что мистрис Саммертон почти успела повернуться и сгинуть с глаз долой, прежде чем я встряхнулся, прогоняя грезы.
– Подождите!
Я протолкался сквозь толпу. Возможно, мне померещилось… Но стоило обогнуть фургон, и я снова увидел мистрис Саммертон, которая трогала серые кусочки кружева, срезанные какой-то гильдейкой со своих платьев и приколотые к накрытым газетой подушкам.
– Это вы!
Она повернулась и одарила меня слабой улыбкой. Я почувствовал настороженность в линзах ее очков под сенью шляпы, хотя старушка как будто не удивилась, увидев меня. И сперва мне показалось, что она и впрямь ничуть не изменилась с тех пор, как мы гуляли по рынку, не так уж сильно отличающемуся от этого; к ее лацкану был приколот засушенный цветок, а прекрасно сшитые ботинки без единого пятнышка выделялись на фоне грязи.
– Итак… Роберт… – Зато голос звучал слабее. – Теперь ты живешь в Лондоне?
– А вы?
– Достаточно близко. Прямо за рекой, на Краю Света. Не нужно на меня так смотреть. Это правда – я пришла сюда за семенами… Видимо, в какой-то момент отвлеклась.
Теперь я был намного выше ростом, а она казалась едва заметной в толпе, в своем длинном пальто и шляпе. Если на нас и посматривали, пока мы шли бок о бок, то взгляды предназначались мне. «Гребаный мизер будет нам указывать, что делать…» И Край Света – с его руинами и белыми холмами – в то время значил для меня так же мало, как, вероятно, значила моя жизнь, полная доставок и собраний, для мистрис Саммертон. Было трудно подыскать тему для разговора. Возможно, мы отдалились друг от друга. Скорее всего, размышлял я, мы никогда не были близки. В конце концов, как мы могли сблизиться? С прошлым по-другому и не бывает. Наконец-то похлопав тебя по плечу, оно оказывается совсем не таким, как ты о нем думал.
Прилив возвращался. Рыночные торговцы уходили, вытаскивая свои фургоны из грязи. Я спас газеты. Когда госпожа Саммертон их увидела, ее лицо сделалось отстраненным, удивленным. Я последовал за ней через редеющий рынок к разрушенному сараю, за которым нашлось кое-что необычное.
– Это ваше?!
