«Этим» был небольшой автомобиль. С открытым верхом, из лакированного эбенового дерева и со стальной отделкой; прекрасная черная драгоценность. Его приводили в действие не пар и не уголь, а какой-то летучий химикат со странным запахом, такие машины были достаточно распространенным зрелищем в некоторых частях Норт-Сентрала, но едва ли в этих краях. Она погладила его панели руками в перчатках, затем потянула за ручку дверь, похожую на крыло, и забралась внутрь. Двигатель зарычал, ожил. Машина тронулась с места.
Я крикнул:
– Но вы мне так и не сказали!
Двигатель заглох. Она повернулась ко мне.
– Что не сказала?
– Вы обещали, что объясните. Помните? В тот последний раз, когда я вас видел. Когда мы гуляли по берегу Уити…
Мистрис Саммертон неслышно вздохнула, поглаживая руль своей машинки. Стало темнее. Я почти не мог разглядеть ее лица, не считая блестящих стекол очков. «Роберт, почему бы нам не оставить прошлое там, где ему самое место, и не сосредоточиться на грядущем?»
Не помню, что я сказал потом. Наверное, сбивчиво поведал свою историю, начиная с бегства в Лондон и тяжелой жизни в Истерли с Солом и заканчивая недавним визитом в Сент-Блейтс и надеждой на Новый век, которую мне дал Блиссенхок. Что бы это ни было, мистрис Саммертон позволила мне забраться рядом с ней на кожаное сиденье автомобиля и снова завела двигатель. Мы тронулись, машина пыхтела и дребезжала в ответ на ее манипуляции с набором рычагов. Я никогда не бывал в таком транспортном средстве, и его необычность почти затмила ее присутствие, когда мы проезжали мимо скотобоен и пересекали, подпрыгивая, заброшенные железнодорожные пути.
– Я видел Аннализу. Однажды. На ярмарке Середины лета в Большом Вестминстерском парке. Она была…
– Я знаю.
Ее тон вынудил меня замолчать. Мы ехали дальше в сгущающейся темноте.
– Здесь вы свободны? – в конце концов спросил я.
– Я говорила тебе. Я никогда не была свободна.
– Но гильдии, тролльщики…
Ее черное лицо вытянулось. Сквозь очки, похожие на глаза насекомого, она бросила на меня жалостливый взгляд.
– Думаешь, их нельзя убедить – подкупить! – как и любых других гильдейцев?
Снова вынужденный замолчать, я направил ее к улицам Ашингтона.
– Это место, где вы живете, – сказал я, когда машина, наконец, затормозила на неосвещенной улице перед моим многоквартирным домом. – Край Света. Я хотел бы его увидеть.
– Для этого нужно всего-навсего сесть на паром.
Звук двигателя стал громче, и я уставился на дверь, не понимая, как она открывается. Последовала пауза. У меня возникло ощущение развилки на жизненном пути. Затем я оказался на заросшем сорняками тротуаре Трипп-стрит, а мистрис Саммертон и ее машина исчезли. Было темно и тихо, если не считать скрипа буферов на близлежащих подъездных путях. Я прихватил свои газеты и направился через арку во внутренний двор. Здесь вся территория была поделена. Женщины развешивали белье на отдельных веревках и кричали на детей за то, что они портили его, играя в футбол. Раньше я присоединялся к их играм – «Эй, мистер, пасуй мне!» – но с годами мои возвращения случались все позже, а подъемы – все раньше, когда я отправлялся посидеть рядом с Черной Люси, кропая очередную бесконечную статью. Я поднялся по лестнице. Физическая или моральная сила… да какая, в конце-то концов, разница?
Мод собирала игрушки, а Сол сидел, закинув ноги на плиту, и рисовал. Окно было открыто, но чем-то воняло. Всех детей матери уже должны были забрать после вечерней смены, однако у Мод под мышкой оставался последний младенец. Здесь не было необходимости ни в бурлящих чанах, ни в мокрых бельевых веревках старой детской в Кэрис-Ярде, ни в пространстве. Местная тележка каждое утро доставляла свежие подгузники из прачечной, гораздо менее роскошной, чем «Брендивуд, Прайс и Харпер», и забирала испачканные вечером. На мой усталый взгляд, длинная узкая комната с побеленными стенами, украшенными фризом, на котором Сол изобразил зеленые холмы и деревья, красивых коров и далекие белые заборы, выглядела гостеприимной и красивой. У меня была своя комнатка на чердаке, под островерхой крышей, но именно здесь я проводил почти все время, когда не спал и не работал.
– Возвращение блудного сына…
Сол потянулся и зевнул. За время нашего знакомства он прибавил в весе. Он больше не был худощавым парнем с пронзительным голосом, его жилеты стали еще ярче – на такой вычурный стиль одежды осмелились бы немногие из нас, революционеров, – и он начал курить сигары, хотя и сохранил юношеский облик, который люди по-прежнему находили столь привлекательным. От улыбки на гладких щеках появились складки. Между подбородком и воротником выпирала узкая полоска плоти.
– Хотелось бы мне знать заранее, когда ты появишься, Робби… – Мод собралась вернуть младенца в одну из переделанных коек, потом передумала и вручила мне.
