– Да, ты говорил. – Опять поплыл дым из трубки. – Аннализа рассказывала. В Большом Вестминстерском парке, на ярмарке Середины лета… – Еще одна долгая пауза. Крышка на котелке начала негромко дребезжать. – Конечно, – продолжила мистрис Саммертон, наливая мне чай, – у нее своя жизнь. Я даже не уверена, что она приветствует мое присутствие в Лондоне – вероятно, не больше, чем приветствовала бы твое, если бы знала, что ты все еще здесь.
– А с чего бы мне уезжать?
– Кстати, надеюсь, тебе нравится чай. Одно из моих немногочисленных излишеств. Лучший зеленый из Катая. Почти можно почувствовать запах гор, ощутить далекие чары, правда?
Я пригубил горячую ароматную жидкость из тонкой, как яичная скорлупа, чашки, которая обожгла мне пальцы.
– Я держался от нее подальше, если вы на это намекаете. Но с чего бы мне ее беспокоить? Она же, ну… Анна Уинтерс! Она построила всю свою жизнь на притворстве.
– Ей пришлось так поступить. Не вини ее.
– Но она могла выбрать любой из тысячи вариантов.
– Да что ты говоришь? Сам-то что бы сделал на ее месте? Вступил в какую-нибудь гильдию? Попытался изменить мир? Уехал и женился? Притворился заурядным?
– Аннализа действительно подменыш? Она кажется такой…
Красивой? Исключительной? Обычной? Разве мог я подыскать слово, чтобы описать свои чувства? Сидя лицом к лицу с этим усохшим существом в игрушечном домике на дальней окраине Лондона, я пытался представить себе, что у нее и Аннализы есть что-то общее. В глазах Аннализы не было того потерянного, странного, голодного пламени, чьи отблески посверкивали в зрачках, устремленных на меня сквозь облака дыма из трубки. Ее конечности не были лакричными палочками. У Аннализы были золотистые волосы, а не жидкие пряди, похожие на паутину. Аннализа была…
«Знаешь, мы не все выглядим как монстры. Если вы предпочитаете называть нас троллями и ведьмами, это не значит, что мы такие и есть – и это теперь я старая, увядшая и уродливая».
– Простите. – Я поставил чашку, чувствуя, как покалывает пальцы и как болит покрывшийся волдырями язык. – Но я стольких вещей не понимаю.
– Помнишь, много лет назад, в Брейсбридже, мы гуляли вдоль реки в день похорон твоей матери? Ты уже тогда хотел узнать ответы… – Чаша ее трубки светилась. Я почти слышал шум быстротечной Уити. – Ты и сейчас такой же. Что, в конце концов, представляет собой твой интерес к политике, как не еще один способ попытаться объяснить поведение людей? И прости, если я выглядела не слишком довольной, когда ты застукал меня на том рынке. Но Лондон – непростое место для меня. Люди предубеждены, а предубеждение слишком легко превращается в страх, и, как можно понять, мне пришлось помириться с гильдиями. – Она вздохнула. – Но причины, по которым ты хотел узнать ответы, вероятно, те же самые, из-за которых мне не хотелось их давать. Возможно, нам стоит выйти, прежде чем ты услышишь то, что я хочу рассказать. В конце концов, сегодня бессменник…
Она закуталась в свое кожаное пальто, висевшее на крючке у двери, надела шляпу, нашла очки, а затем перчатки и шарф, хотя в такую погоду они едва ли требовались. И все же преображение оказалось необычайным. Женщина, за которой я следовал по разрушенным садам, была уже не иссохшим подменышем, которого я увидел над клошами, а пожилой гильдейкой. Одежда, как я наконец понял, была случайным элементом. Ее маскировка проистекала из неких внутренних усилий.
Она подвела меня к своей машине, которую держала припаркованной под навесом из гофрированной жести на берегу высохшего озера. Автомобиль, похоже, был еще одним здешним экспонатом, и по тому, как мистрис Саммертон гладила панели и прикасалась к изящным деталям из стекла и латуни, я понял, что она очень гордится им. Моя спутница подвигала рычагами, машина вздрогнула и проснулась, мы с пыхтением выбрались на солнечный свет. На дороге были ворота, невидимые за деревьями. Оттуда она направилась на юг, огибая сияющие холмы, по которым теперь ползли и скользили семьи, коротающие выходной, и дальше – через полупустые деревушки и мимо руин старых гильдейских дворцов, за слабо очерченную окраину Лондона, в настоящую сельскую местность, где земля больше не скрывалась под белым песком, а скот пасся на обычных зеленых полях.
