Думая так, Витька подошёл к светофору, дождался зелёного и стал переходить дорогу. Вдруг из стоящей на перекрёстке чёрной БМВ его окликнули:
— Эй! Чё такой довольный?
В боковом окне автомобиля над опущенным вниз стеклом торчала голова младшего из двух вышибал, что вчера встретили Витьку в подъезде. Только сейчас он выглядел ещё более самоуверенно, — теперь он был главным. Витька отвернулся и пошёл по зебре на другую сторону дороги.
— Эй! Куда заспешил! — машина парня прямо на красный свет, взревев мотором, вырулила на пустой перекрёсток и резко развернулась, догоняя Витьку. У бордюра она с визгом тормознула, и оттуда выскочило сразу три человека. Они настигли Витьку и взяли его в кольцо. Двое сзади, ехидно улыбающийся долговязый пацан прямо перед ним.
— Торопишься что ли? Поговорить не хочешь?
— О чём?
— Ну как, нам не дали договорить вчера, а мне о-о-очень хочется.
Пацан не мог стоять на месте спокойно. В подъезде Витька не разглядел его, а теперь заметил, что он через каждые десять секунд нервно поводил ногой и поправлял свои тренировочные штаны в районе паха — что-то типа нервного тика, навязчивого движения. Сам он, этого будто не замечая, довольно лыбился.
— Ну что? Нашёл уже деньги?
— Нет.
— Помнишь, неделя есть у тебя, — пацан сделал паузу, словно ждал реакции Витьки. — Знаешь, что тебе будет, если не отдашь?
Долговязый улыбнулся и весело подмигнул, надвинувшись на Витьку. Витька отступил, чтобы быть подальше от этого противного довольного лица, но спиной упёрся в тех, кто стоял позади.
— Я отдам.
— Так вот, я расскажу, — пацану так хотелось это сказать, что слова Витьки ему были уже не интересны. — Сначала к тебе придут. Может с битами, может с костетом. Сделают больно. Потом тебя попросят добровольно отдать твой гараж, твою квартиру. Заартачишься — снова сделают больно, только теперь уже о-очень больно. Так что лечиться до-олго надо будет.
Пацан тянул слова, словно ему хотелось дольше насладиться их смыслом.
Витя стоял молча, опустив взгляд в асфальт. Не реагировал. Не хотел потакать пацану и поддаваться на его провокации.
Тому же очень хотелось зацепить. Он смаковал каждое слово о боли, которую причинят Витьке. А потом улыбнулся и медленно протянул:
— А после этого мы придём к тебе домой. Я приду к тебе домой, слышишь? А там — твоя сладенькая жёнушка.
Витька вдруг весь загорелся внутри, он резко вскинул голову и взгляд его обжигающе, как из пушки огненный заряд, метнулся в глаза парня. От неожиданности ресницы того вздрогнули и глаза округлились в страхе перед мгновенным выплеском Витькиной смелости. Но потом он быстро вспомнил нынешний расклад и снова размазал самодовольную ухмылку по лицу. Кажется, у него получилось вызвать нужные чувства. Он жадно облизнулся.
— Что? Представил? — пацан готовился к десерту. — Ты ещё не знаешь, что я умею. Хочешь, расскажу?
Витька горел изнутри, но ни слов, ни сил ответить не было. Противное чувство беспомощности. До дрожи пальцев рук и тягучей судороги в рёбрах. Будто физически дали под дых.
— Ну, хочешь? — дожимал долговязый и снова лягнул воздух ногой, одёрнув штанину, как будто она колола и давила его. Он едва сдерживал своё порочное воображение.
В таких моментах обычное дело — кулаком в зубы. В нос, в глаз, да куда попало! Только вот до сих пор в своей жизни Витька не знал, как это — ударить в лицо. Не мог причинить боль, мучился сомнением в себе или же просто, боялся. Но пылающие эмоции уже едва сдерживались страхом и сомнениями.
— Хочешь? — оттягивая удовольствие, гнусавил долговязый.
— Нет! — Витька вдруг рванулся вперёд, задев плечом пацана, и едва сдерживаясь, быстро зашагал прочь. Его трясло.
Сзади никто не преследовал, — отпустили до времени, добившись своего.
— До новых встреч! — радостно махнул вслед рукой довольный пацан.
Витька только ускорил шаг. О, чтобы он сейчас сделал с этим долговязым сучком! Чтобы сделал! Но — только был обуреваем жгучим маревом страсти, которая не давала облегчения, не обещала справедливости возмездия и благополучного исхода, но только плескалась, клокотала и душила. Унял этот ураган только быстрый шаг Витькиных ног. И то, не сразу. Они несли его вперед, без цели, в никуда, гонимые его внутренним безумием. Вместо любви к Аньке он чувствовал сейчас свой страх потерять эту любовь, вместо смелой решимости — жажду унизить обидчика, вместо ясности в мыслях — жгучую злобу в груди. Всё это поднималось, выплёскивалось, требовало мести, потому что смеялись, потому что унижали и втаптывали в грязь мир, который он посчитал только своим. Ещё чуть-чуть и ради близких тебе людей, которым грозит из-за тебя боль, можно стать безумным. Всего лишь переступить грань.
Но уже скоро первые эмоции были расплесканы и обессилели. На смену им пришли решительные мысли:
— Я должен что-то сделать! Я сделаю! Сегодня же! Сейчас же! Всё, что надо! Всё, что попросят! Но долг верну!
