— Я не хотел огорчать. Думал, сам справлюсь со всем этим. Заработаю. Отдам.
Он стоял в прихожей, будто теперь его не пускали в дом, пока он всё не объяснит.
Нет, Анька, конечно, не такая. Она не будет цепляться и держать тебя на крючке, как извивающегося червяка, пока ты не докажешь, что ценная рыба. Просто её вопрос до сих пор даже не приходил на ум Витьке. А простой ответ её отвергался его мужским самолюбием.
— Ань, ну как я мог? Ты беременная, потом Ленка родилась. Тебя ещё впутывать! — Витька включил свою мужскую убедительность.
— Сколько ты им должен? — спокойно спросила Аня, поправив сидящую на руках Ленку, увлекшуюся тонкой прядкой волос, повисшей над ухом мамы.
Аня коротким движением заправила прядь за ухо:
— Сколько, Вить?
Витька помолчал несколько секунд, будто за эти секунды вопрос может потерять свою актуальность или разрешится сам собой. Потом закусил губу.
— Ну, там, не больше миллиона теперь, — не поднимая глаз, сказал он сквозь закусанную зубами губу, будто с усилием выдавливал пробку, которая сдерживала правду внутри.
Ещё несколько секунд стояла тишина. Потом Аня сказала:
— Пойдём чай пить. Может, что надумаем, — и повернулась в сторону кухни.
Витька за ней.
Ангел смотрел на них из противоположного угла кухни весь вечер.
Аня подливала кипяток из чайника в большую жёлтую кружку Витьки. Витя поправлял дочку в её детском высоком стульчике. Ленка не давала им спокойно поговорить, требуя к себе внимания. Они так ничего и не решили. Просто пили чай, кормили дочь, смотрели в глаза друг друга, говорили друг с другом.
Невидимый ангел улыбался и тихо просил вселенную указать ему верное решение для этих двух людей.
На следующее утро Витька встал с постели спокойный и решительный. Даже не завтракая, оделся, убедился, что Анька закроет за ним дверь изнутри, и вышел из дома. Привычный путь до остановки даже не запомнился ничем особенным. Да и вряд ли мог. Ничего не отвлекало Витьку от той внутренней уверенности, с которой он проснулся и с которой теперь шёл.
Остановка, нужный ему маршрут, плавное гудение электродвигателей полупустого троллейбуса. Витька ехал к своим кредиторам. Вернее, к тем, кто от их лица вмешивался теперь в его жизнь.
Он не знал что делать. Как сказать. Даже с чего начать. Но готов был ответить так, чтобы было доступно и понятно: жену и дочь он в обиду не даст. Они ему условия ставят, — он тоже имеет свои. Они с угрозой, — он ответит. Ударят его, — ударит и он. Смутно, конечно, всё это виделось, но отступать ему уже было некуда.
Он ждал, что Семён что-то скажет, как-то проявит себя, но его нигде не было.
«Ну и хорошо, — думал Витька. — Обойдёмся».
Витька вышел из троллейбуса на остановке возле старого здания СТО, за которым рядком стояли двухэтажные деревянные бараки чёрт знает какого года постройки. В них ещё жили люди, висели занавесочки на окнах, цветы росли в палисадниках, и прямо в пыли улицы у входа валялись детские игрушки.
Витя прошёл мимо, к отдельному кирпичному зданию какой-то советской ещё конторы, которое переделали под офисные помещения. По этому адресу ему было велено возвращать его долг.
Войдя внутрь, он почувствовал сладковатый дух старого крашенного дерева и ступил на скрипучий пол, укрытый линолеумом. Евроремонтов тут не наводилось. Простой длинный коридор с одинокой вечно горящей лампочкой в дальнем конце и железные двери офисов на обе стороны.
Витя нашёл нужную. Хотел сразу толкнуть, но потом всё-таки сперва постучал, а затем уже отворил её.
Полупустая комната. На стене — календарь. В дальнем углу — старый полированный стол, над которым всё пространство комнаты заливало светом давно немытое окно без штор. Из людей — никого. Но слева была открыта ещё одна дверь, куда Витька прошёл.
Следующая комната была более обжита, даже стояла массивная стенка со стеклянными дверцами и большой кожаный диван. На нём сидел, пристально глядя в глаза вошедшего, старший вышибала Витькиного долга, который и говорил с ним в подъезде у его квартиры. Который тогда оставил о себе крепкую память судорогой в его лёгких. И он теперь молча ждал.
Витька сперва упёрся в этот взгляд, хотел было сказать по привычке «добрый день», но потом, насупившись, просто кивнул мужику головой. Тот, всё также недвижимо и молча, не отвечал.
— Я не привёз денег, — чуть с вызовом начал Витька.
— А чё пришёл? — спросил мужик.
— Вчера один из ваших вломился к моей жене, напугал её, угрожал ей. Мне нужно его… Я с ним хочу поговорить.
— Его тут нет.
— А где он?
— Я чё, справки тут даю?
Витька помялся, нервно переступил, не зная куда себя деть, оглянулся. Он стоял посреди комнаты перед сидящим в мягком диване мужиком, как школьник. А тот, не мигая, тяжело смотрел на него.
Витя чувствовал в нём грубые привычки девяностых и, одновременно, усталость от бессмысленного насилия. Не то, чтобы эмпатия и открытость, но, по крайней мере, отсутствие нереализованного желания причинять боль. Поэтому Витька заговорил:
