Они-то видят, как ткань жизни медленно разворачивается, не прерываясь и не форсируя свою скорость. На ней может быть всё, что угодно, прямо как в безудержной человеческой фантазии, но всё это, даже не смотря на всю страсть своей выразительности, никогда не вырвется за пределы большого единого полотна, и в какой-то момент просто сгинет, сгорит под раскаленным резаком прошлого. А если вообще посмотреть свысока, как это умеют лишь ангелы, на этом полотне всё станет плоским и сиюминутным. Вполне безобидным и даже смешным.
А, может, и нет. И всё не так! Это не важно. Ангел и в бытность человеком не всегда правильно выражал свои мысли, теперь же он вообще не понимал, зачем эти мысли и их правильное выражение нужны. Когда верных ответов-то и нет.
Но ещё он знал, что он обязательно поможет Витьке. Просто он так чувствовал и этим теперь жил. И, как выяснилось, не только уже Витьке, но ещё и Аньке, а значит — и Леночке. А потом это обязательно коснётся всех других людей, и пойдёт кругами разбегающихся волн, оживляя сюжет большого полотна во всю его ширину.
Только вот, как это будет?! — это пока оставалось от взора ангела сокрытым в Великом Неведомом, которое обычный человек непочтительно называет словом «будущее».
Ангел ждал появления новой нитяной строчки большого полотна и просто летел над городом.
А на одном из краёв, чуть вдалеке от шумного его центра, тихо молилась Аня. Не словами даже и записными формулами, а своей поющей во всём любовью.
Как? А вот глянет на играющую на кровати Леночку с погремушкой в руках, тронет Витькины футболки, что пойдут в стирку, начистит картошку в суп для семьи. И сама не знает о том, а молится. Потому что человек так-то не умеет сам молиться. Только вид делает. По-настоящему хорошо это делает только его душа. А человек живёт затем в том, что в ней молитвенно ожило и взросло.
Так и Анька жила — такой верой. Всё вокруг ей виделось светом, а в то, в чём света не хватала, она добавляла ровно столько, сколько нужно, чтобы было легко это любить дальше.
И ткань жизни от такой любви, весь цветастый узор на ней, сдвигался волнами и кругами. Реальность всегда подстраивалась. И поэтому Аньке не надо было иметь всё, чтобы быть довольной, она и так умела видеть то, чем была довольна, во всём, чем жила.
Причём, никто же и никогда её этому не учил. Она это всегда умела, и поэтому как-то по-другому жить у неё просто не получилось бы.
Такому не научишь, и обратно не переучишься.
Что ж.
«Ангел, ставший человеком! — и такое бывает. Может в том и спасение Витьки во всех его трудностях?» — подумал ангел, наблюдая в прозрачном небе над городом колыхание светлых потоков Анькиных молитв.
А Витька до дома пока не дошёл, мрачнел всё больше.
— Эй, драгоценный, что такой хмурый? Дай, погадаю! — всю правду тебе скажу, ничего не утаю! Ручку дашь, а я скажу тебе как было, как будет, и смахну печаль с твоей жизни. Верь мне! Бабка моя, а до неё её бабка, и бабка той бабки — все знали. И моё слово верное, целительное, как глоток правды для тебя! Как лекарство! Стой, не пожалеешь! Зачем идёшь мимо? Последний шанс упускаешь. Пройдёшь — смерть тебе будет, болезнь будет, плохо будет. А так, и тебе хорошо станет, и мне — смотри, сколько у меня деток, все кушать хотят. Помоги, добрый человек. Хороший человек. Не в убыток. А я в долгу тоже не останусь. Как есть всю порчу сниму, счастье принесу, удачу. Эй! Зачем мимо идёшь? Зачем не смотришь?
— Отстань.
— Ай, злой какой! Ну и пускай пусто тебе будет! И бедным и больным будешь! Одиноким и невезучим! Потому что злой и глупый! И нет тебе счастья теперь! Я вижу! Я знаю! Чёрт! Чёрт за тобой идёт! Вижу уже, как он облизывается на тебя! Проглотит скоро! Будешь бежать, а он догонит! Просить, а он посмеётся! Нету тебе спасения! Нету счастья!
И так ещё долго позади, пока тётке в чёрных балахонах не надоело или ещё там чего — Витьке было всё равно. Даже если во всём она и права, — виноват он по всем статьям. Только он всё равно не сдастся. Ручки не поднимет. Ведь надо только разобраться с этим долговязым. А дальше, что-нибудь придумает, как-нибудь выкрутится.
А сюжет большого полотна только закручивался.
Вечером Витька не хотел идти на работу и оставлять семью в ночь. Метался в сомнениях и мрачных ожиданиях. Особенно после утреннего своего крестового похода, хоть по итогу ему и дали понять, что Анька им не интересна. Но ведь не гарантировали, что всем им.
Анька убедила, что всё будет в порядке, и что она теперь осторожнее, чем была, когда ничего не знала, и запрётся наглухо в квартире до утра. Уже в прихожей подошла к Вите и говорит:
— Мы-то дома у себя. Это ты уходишь один. И смотри, у тебя везде «ОХРАНА» написано. Тут, — она положила свою ладонь ему на сердце, — Там, во всю спину, — обняла его, обхватив крепко руками. — На кепке, — посмотрела мужу в глаза. — Это я тебя буду охранять. Понял?
Аня улыбнулась и поцеловала Витю легким касанием губ. Потом отошла на шаг и вручила мужу авоську с какой-то едой в маленьком пластиковом термосе:
— Иди спокойно, — и открыла дверь.
