– Думаю, тебе следует высказать свои подозрения императору. Однако пока нас охраняют такие воины, как ты, Варда Солунский, герой осады города Фессалоники, разве осмелится Андроник Дука пойти на божественный град? Да разве вообще кто– либо другой осмелится?
В голосе княжны невольно звучал вызов. Она старалась не замечать мрачных взглядов Варды. То, что он обязан ей жизнью, сына Ипатия, казалось, не волновало. Словно забыл. И его устремленные на севасту взоры по– прежнему были полны чего– то потаенного и темного. Светораде становилось не по себе в его присутствии. Зато Дорофея плела не ведая что.
– Он глаз с вас не сводит, Ксантия. И как смотрит!.. Сдается мне, что Варда попросту ревнует вас.
Можно было бы и посмеяться, услышав подобное предположение, если бы Светорада не опасалась, что навязчивое внимание Варды приведет к тому, что ее раскроют как доглядницу чужих. И княжна постаралась отвадить от себя Варду, начав донимать того разговорами о примирении с Ипатием. Ведь ей уже было известно, что прокаженная Хиония скончалась в начале этой весны, а значит, у Варды остался только отец, так что речи княжны могли быть вполне уместны. А вот помирятся ли они? Ипатий и Варда были столь непримиримы, оба придерживались столь строгих понятий о чести, что ни тот, ни другой не захочет сделать хотя бы шаг навстречу. И выглядевшие благими предложения Светорады только раздражали Варду. В итоге он стал избегать ее, чего, в общем– то, она и добивалась.
Княжна с удовлетворением вспоминала это, но от мыслей ее отвлек громогласный рев на ипподроме. Квадриги коней в новом заезде как раз огибали последний поворот, когда там произошла настоящая давка. Было видно, как возничие нещадно стегают то лошадей, то, с не меньшим остервенением, друг друга. Затем одна из квадриг вырвалась вперед, а две другие, сцепившись осями колес, стали разворачиваться. В результате одна четверка упала, лошади пытались подняться, в то время как другие ржали, взбрыкивали, пока тоже не рухнули, перевернув колесницу. Княжна наблюдала, как маленькая фигурка возничего шарахнулась в сторону, перебежала дорогу и взобралась на «спину», затерявшись среди статуй. Что сталось со вторым возничим, было неясно, но в подобной свалке он вряд ли мог выжить – в этом уже никто не сомневался. Да и дорожка была перекрыта, следующие за ним возничие натягивали вожжи, замедляя бег лошадей, а вырвавшаяся вперед квадрига стремительно неслась к победе. И если еще миг назад зрители, вскочив со своих мест, кричали от ужаса, то теперь они бешено рукоплескали и славили победителя.
– Видит Бог, я бы не расстроился, если бы в этой мешанине конских тел, колесниц и крови оказался Гаврилопул, – заметил император, когда осыпаемый цветами победитель проезжал мимо кафизмы, вскинув руку и приветствуя своего базилевса.
– Не поминайте Бога всуе, сын мой! – строго произнес, повернувшись ко Льву, патриарх.
«И это все, что их волнует», – ужаснулась Светорада, боявшаяся даже взглянуть туда, где служители арены расцепляли экипажи, добивали покалеченных лошадей, вытаскивали из– под обломков изувеченное тело погибшего возничего и посыпали дорожку свежим песком перед следующим заездом.
Княжне едва не стало плохо. Кровь, жара, волнение… Она вообще в последнее время чувствовала себя неважно. Повернувшись к прислуживавшему в кафизме отроку, сказала:
– Принести мне воды со льдом, дружочек.
Она смотрела на Гаврилопула, который, несмотря на то что Александр купил ему пост спафарокандидата,[144] с отъездом кесаря опять вернулся к тому, чем владел лучше всего: побеждать на скачках. Горожане вновь боготворили его, а Светорада думала, как хорошо, что за это время она смогла избавиться от всех прихвостней Александра. Гаврилопула отправила в конюшни ипподрома, Василицу по ее просьбе патриарх заставил каяться в монастыре Сергия и Вакха, Константин сбежал. Остался только Иоанн Куркуас, но родня уже просватала за него родственницу одного из магистров, и молодой человек почти не отходил от своей невесты. Светорада была уверена, что после женитьбы он не примкнет к окружению распутного кесаря.
Что касается самой княжны, то она страшилась возвращения Александра. Его приезд мог многое изменить в ее судьбе. Утешало только одно: кесаря не ждали в столице ранее сентября, и она надеялась, что прибытие русов разъединит их еще до встречи. Как признавалась себе Светорада, она продолжала испытывать к кесарю некое чувство, но это было лишь бледной тенью в сравнении с всколыхнувшей ее душу радостью Стемкиной любви. И она так рада была этой любви, так ждала их новой встречи, что ни о ком другом, кроме Стемы, не помышляла. Мысль же, что страшные события вновь не позволят им быть вместе… Светорада боялась даже думать об этом!
