Тем вечером на пиру Светорада внимательно прислушивалась к тому, о чем говорил император с послами каганата. Речь шла о включении в имперские войска хазарских конников. Это бы укрепило ромейскую армию, а Византия достаточно богата, чтобы оплатить службу наемников. К тому же императору было бы желательно, чтобы Хазария оповещала Византию о том, что творится за пределами империи, дабы державы– союзницы вместе сдерживали натиск врагов. И это когда русы как раз собирались идти в поход мимо хазарских земель на Константинополь! У Светорады разболелась голова, настолько она была напряжена, усиленно размышляя о том, как можно помешать подобному союзу.
Она стала переглядываться с Захрой, а когда официальная часть приема завершилась и у гостей появилась возможность пообщаться, Светорада сама подошла к Захре, поприветствовала ее и, выслушав целый поток восхвалений булгарки, заметила, что давним знакомым лучше бы встретиться не в людном собрании, а где– нибудь в другом месте, чтобы переговорить более спокойно. Видела ли благородная Захра Константинополь? Нет, не пиры и военные парады этериотов, а красоты великого града? Что ж, тогда они уже завтра могут отправиться на прогулку по столице мира.
От подобной перспективы Захра была просто в восторге. Ее муж не препятствовал подобному общению супруги, и на другой день она первая явилась во дворец Маргарит.
– Я всегда знала, что ты рождена для высокого удела, Медовая, – обратилась Захра к Светораде, назвав ее прежним прозвищем. – И я первая отказывалась верить слухам, что ты осталась с дикарями печенегами.
Светорада была милостива к ней. Она сводила ее в роскошные бани Зевксиппа, катала Захру в крытой колеснице по оживленной Месе, а затем женщины прогулялись под огромными арками акведука Валенты, посетили площади Константина, Феодосия и Аркадия. При этом Светорада преподнесла гостье множество подарков, а под конец вывезла ее через Золотые ворота в предместье, где предложила посетить руины иудейской синагоги. И хотя Захра была мусульманкой, именно ради этих руин Светорада и стремилась встретиться с женой исповедовавшего иудаизм Юри.
– Вот видите, Захра, как христиане относятся к вере вашего супруга. Когда эта синагога рухнула, ни прежний патриарх Николай, ни нынешний Евфимий не захотели ее восстанавливать.
Захра обвела скучающим взглядом развалины, не понимая, зачем Медовая привезла ее сюда после всех тех красот и чудес, какие они видели в Константинополе. Ах, Медовая просто утомилась и решила устроить здесь нечто вроде пикника? Забавно. И Захра удобно расположилась подле севасты на разостланном среди поросших плющом руин ковре. Она с удовольствием ела выставленные слугами деликатесы, пила разбавленное ключевой водой сладкое вино и время от времени бросала равнодушный взгляд на провалы в высоком куполе над головой. Ну рухнул и рухнул. Ей– то какое до этого дело? Вот рахдонитам бы это не понравилось. Она им скажет о безразличии ромеев к иудейскому храму.
Княжна замерла, услышав слова Захры, и постаралась усилить впечатление. Заявила, что ее, Светораду, которая любит щегольнуть в Палатии, как и тогда, когда она жила во дворце Итиля,[147] несколько смущает, с каким пренебрежением ромеи приняли хазарских гостей.
– Что значит с пренебрежением? – возмутилась Захра. – Нас ведь и на пиры водят, и на ипподром позвали, усадив подле кафизмы самого императора.
– Ах, милая, вы не все знаете, – с деланным сочувствием произнесла Светорада. – Вас не приглашали на парадные выходы двора, базилевс не катал вас на своем любимом дромоне по водам Мраморного моря, и даже то, что вас не допустили в кафизму, а усадили на трибунах, тоже является проявлением неуважения. Ведь, помнится, когда тут в прошлом году были латинские гости, они сидели в самой кафизме. А когда прибыл посол от булгар, то Лев лично водил его по Константинополю, посещал с ним храмы. Как вы думаете, отчего я так одаривала вас сегодня? Конечно, для меня радость – услужить подруге, но как вспомню, какие подарки вручали в Палатии франкским послам… Я ведь почти родня базилевса, вот мне и захотелось хоть немного порадовать вас, чтобы вы уезжали с гостинцами, а не как жалкая просительница, которую приняли из милости.
