Светорада же спрашивала по существу: откуда у владыки такая уверенность, что Лев обратит на нее внимание, когда всем известно, как он любит свою Карбонопсину? Что императора интересует, дабы она смогла удержать его внимание? Что ему нравится? А еще ее волновало, какое вознаграждение она получит за свою услугу и как все это скажется на ее положении…
«Что ж, для подобной куклы она достаточно рассудительна», – отметил патриарх, усмехнувшись в бороду. И ответил, что в любом случае он будет готов расторгнуть брак патрикия Ипатия Малеила с Хионией, а сама Светорада получит достаточно денег и земель в приданое и рано или поздно сможет обвенчаться со своим любовником Ипатием.
«При условии, что Ипатий захочет после всего этого жениться на мне», – устало подумала Светорада. Княжна действительно измаялась, чтобы без излишних переживаний понять одно: ее роль приманки для императора будет достаточно оплачена, чтобы в случае чего она могла обойтись и без Ипатия. Будучи уверенной в своей беззащитности, она бы ни за что на это не согласилась. И княжна тут же потребовала от Николая гарантий оплаты своих услуг, потребовала подписанные его рукой дарения и только после этого решилась обсуждать вопрос, как она будет представлена императору и кто ей будет помогать при дворе базилевса. Ах, да все тот же толстенький Феофилакт, который верно служит патриарху, является его человеком, хотя и приставлен им к штату Зои. Ну да и сам патриарх будет наставлять ее в Священном Палатии.
Домой Светорада вернулась совсем поздно. Верная Дорофея, сопровождавшая ее во дворец патриарха и задремавшая в приемной, всю обратную дорогу умилялась, что ее госпожу почтил вниманием сам великий Николай Мистик. Ах, знала бы она, как циничны и жестоки бывают эти почитающие Христа ромеи! И святые, и служители церкви.
Уже лежа в своей постели, Светорада почувствовала болезненный укол, оттого что разочаровалась в почитающих доброго Иисуса христианах. Даже ее дикий Сила, крещенный более по обычаю, чем по убеждению, был лучше их, ибо отличался преданностью и добротой. Именно он уговорил всех домашних не сообщать Ипатию, что пришлось пережить Светораде по вине его родного сына и венчанной жены. Пожалел раб доброго хозяина.
И еще Светорада подумала о том, что, добившись чего– то при дворе, она сможет отомстить Варде. А уж его она ненавидела всей душой! Однако то, что ей предстояло… Что ж, если Христос прощает таких, как Хиония и Николай Мистик, то пусть будет снисходителен и к рожденной в язычестве Светораде. Хотя сейчас, по сути, ей не было никакого дела и до Бога. Она разуверилась в нем и его любви.
Буря голосов и рукоплесканий наполняла праздничный ипподром. Казалось, здесь бьется сердце всей огромной империи ромеев. Ради этого зрелища, наполненного азартом скачек, алчностью и торжеством, ради устроенных в честь именин кесаря Александра бегов сюда пришли сорок тысяч жителей столицы, оставив великолепные храмы и торговые площади, забыв о своих делах, проблемах и сомнениях. Люди ликовали, спорили, испытывали такие страсти, по сравнению с которыми все остальное в их жизни, казалось, не имело значения. К тому же, празднуя вместе со своими правителями двадцать восьмую годовщину самбазилевса, византийцы предавались иллюзии близости к великим мира сего.
Когда несколько колесниц, запряженных четверками коней, сделали очередной поворот вокруг расположенного по центру ипподрома ограждения, именуемого «спиной», гул голосов стал похож на грохот гигантского прибоя. Зрители скрежетали зубами, вскакивали с мест, запрыгивали на мраморные скамьи, а соседи сталкивали их оттуда, поскольку те закрывали обзор.
Светорада сама не заметила, когда тоже подскочила, стала кричать и ее голос слился с множеством голосов таких же заряженных энергией зрителей.
– «Зеленые»! – кричала княжна, потрясая маленькими сжатыми кулачками и подпрыгивая от возбуждения.
– «Зеленые»! – вторил ей рядом не менее возбужденный Ипатий.
А гость их ложи, всего несколько дней назад прибывший из провинции игумен Пантелеймоновского монастыря, отец Анастасий, забыв о своих достойных манерах, взобрался на скамью и скандировал:
– «Голубые»! Дай Бог… «Голубые»![83]
Уже начинался седьмой, последний, круг заезда. На поворотах квадриги едва не сталкивались, колеса глубоко врезались в устилавший дорожку песок. Но все обходилось благополучно, и квадриги вновь неслись вдоль ряда украшавших «спину» статуй. Они приближались к финишу, и рев толпы перешел в сплошной гул, когда возничий «голубых» первым преодолел победную черту. Раздался удар гонга, оповещавший о конце состязаний. Этот звук был долгим, громким, по– своему величественным, различимым даже среди воплей восторга и разочарования, криков и стонов. И тут же с верхних ярусов ипподрома в небо выпустили сотни белых голубей. Красиво!
