– Иудейская знать станет настаивать на твоем браке с Рахиль, – заметил Муниш, имея в виду давнишнее обязательство Овадии перед правителями-рахдонитами.
Овадия огладил полоску усов над губой.
– Да, это для них прекрасный повод, чтобы держать меня подле себя и следить за каждым моим шагом. Однако небеса прислали ко мне красавицу с Руси как раз вовремя. Я смогу оттянуть ненавистный мне союз с иудейкой под предлогом, что очень увлечен русской девой и не смогу стать Рахиль добрым мужем.
Какое-то время они говорили на эту тему, потом изнутри дворца прозвучал долгий тягучий звук трубы – знак, что совет собран и кагана приглашают присутствовать на нем. Муниш медленно поднялся, прижимая к груди любимую собачку.
– Поступай, как считаешь нужным, сын мой. Но учти: я все готов сделать для тебя.
Они понимали, что имеет в виду Муниш, и глаза молодого шада увлажнились от избытка чувств. Однако он сдержал себя, даже попробовал пошутить:
– Может, ты тогда отдашь мне это украшение небес, нашу Мариам?
Он озорно улыбнулся, но отец не оценил шутки.
– Думай, что говоришь, сын! Мариам воспитала тебя, она тебе как мать. А для меня… Она – душа моя.
В том, как он произнес это, было столько чувства, что Овадия виновато кинулся к его ногам, поцеловал полу Длинной одежды. Мариам сидела, не поднимая глаз. Каган медленно повернулся и направился во внутренние покои. Сын и жена кагана склонились перед захлопнувшимися за Мунишем золочеными створками двери. Какое-то время они слышали шаги кагана – только его, а не сопровождавших Муниша охранников. Их ноги в войлочных сапогах мягко ступали по отполированным плитам перехода, а сапоги кагана на каблуках, окованных серебром, цокали, как копыта. Создавалось впечатление, что он уходил в одиночестве. Как и жил…
После его ухода они расположились в покое Мариам на крытой барсом софе перед горящим очагом. От очага шел жар, тяжелая одежда уже была не нужна, и Мариам первая скинула свою пушистую накидку из лебяжьего пуха, приняла у Овадии его темные меха. Когда брала шапку, не удержалась, провела ладонью по его выбритой голове с единственным клоком волос, оставленным на макушке.
– Во дворце многих удивило, что ты стал совсем как степняк.
– До возвышения иудеев это было обычаем, а ишханы должны видеть во мне своего.
Он дернул головой, чтобы она его не касалась, и Мариам подавила тихий вздох. Она самолично наполнила кальян, раскурила и установила его на невысоком инкрустированном перламутром столике.
– Сейчас ты, наверное, спросишь о своей Медовой.
Овадия и впрямь оживился. Да, он хотел услышать мнение мудрой Мариам, узнать, как обживается в Итиле его негаданно обретенная невеста.
– Она привыкает, – затягиваясь дымом через тонкую трубку мундштука, начала Мариам. – Поначалу ей было непросто, но у нее много достоинств, чтобы стать жемчужиной любого гарема и первой в душе своего повелителя. Она, бесспорно, красива; ее золотисто-медовые волосы, глаза цвета патоки, прекрасная фигура – все достойно похвалы и свидетельствует о твоем хорошем вкусе, Овадия. Но… – Мариам с нескрываемой иронией взглянула на царевича. – Я опасаюсь, что очень скоро ты разочаруешься в ней, мой Овадия. Ибо она холодна как лед. В ней, как и в иных северянках, нет страсти, нет того потаенного пламени, который так манит мужчин.
Пораженный ее словами, Овадия не заметил протянутого ему мундштука кальяна. Хмыкнул, кривя полные губы:
– Ты просто ревнуешь!
Мариам будто и не услышала его. Она глубоко затянулась, и в кальяне мелодично забулькало. Выпустив струйку ароматного дыма, Мариам стала говорить, что она уже неоднократно пыталась вызвать Светораду на откровенный разговор об Овадии, всячески расхваливала его, но Медовая, если и слушала ее, никогда не высказывала своего мнения. Она вообще избегает разговоров на тему любви и любовных утех, столь популярных в гареме среди скучающих женщин.
– Я много общалась с княжной, – чуть щуря лиловые глаза, продолжала Мариам, – и убедилась, что она равнодушна к страстям тела. Она краснеет и смущается, едва я завожу речи о телесных усладах. Она ездила с иудейками смотреть бои, но это не возбудило ее. По-моему, она так же холодна, как и уличанка Венцеслава, о которой известно, что, несмотря на ее преданность Юри, она так и осталась бесчувственной на ложе. Поэтому Юри и предпочитает ей более старшую, но пылкую и опытную Захру. И вообще, мне кажется, что эти русские девы по своей природе холодны и равнодушны к ласкам мужчин. Вернее, их тело похоже на холодное блюдо, которое можно есть лишь с голоду, пока не потянет на более пряную и горячую пищу.
– Я люблю ее, – упрямо произнес Овадия. – Ей будет хорошо со мной, а мне с ней.
Мариам чуть приподняла тонкие черные брови.
