– Неужели вы не понимаете, моя дивная царевна, что я хочу быть вашим избранником – не господином, а возлюбленным? И я готов ждать вашей любви, сколько бы вы ни пожелали.
– И вы ничего не потребуете от меня, шад? – медленно произнесла Светорада, чуть склоняя голову и испытующе глядя на него.
Овадия смотрел на нее, любуясь и чувствуя, как сильно хочет ее, хочет эти пухлые манящие уста, эти нежные руки, хочет коснуться ее изящной шеи, провести пальцем по ложбинке между ключицами, заметной сейчас в вырезе ее легкого желтого одеяния…
Светорада даже в полумраке увидела его жаркий взгляд, отвела глаза, и ее рука, сжимавшая чашу, так задрожала, что она едва не расплескала вино. Поставив чашу на маленький столик, и не зная, что делать с забрызганными пальцами, Светорада просто слизнула капли вина. Овадия, возбужденный этим зрелищем, кинулся прочь. Даже проведенная в любовных утехах предшествующая ночь не могла избавить его от желания обладать этой манящей славянкой. Подвластной ему, но еще такой дикой.
Светорада слышала его тяжелое дыхание. Он стоял у противоположной стены, его шаровары были заправлены в полусапожки, мощный торс несколько раз обернут шелковым поясом, белая рубаха расстегнута у горла, где чуть поблескивал амулет на цепочке. Он вдруг показался ей привлекательным, даже его непривычно бритая голова с заправленной за ухо длинной прядью не казалась больше варварской. И все же она не хотела его и потому вновь почувствовала неприязнь.
– Если вы сохраните мое пребывание в тайне, если не сообщите моим братьям на Русь, где я… Это будет означать только то, что я ваша пленница и…
– Перун в помощь! – крикнул попугай, и оба вздрогнули от неожиданности.
Овация приблизился к ней мягким, почти кошачьим шагом, что как-то не вязалось с его грузной комплекцией.
– Все, чего бы я хотел, – это узнать вашу тайну, проведать, как вышло, что вы не стали княгиней на Руси, а оказались у ловцов людей.
Светорада прикрыла глаза. Ее тайна… Ее сладкая и запретная тайна.
– Это больно вспоминать, Овадия.
Накрыв ладонью ее руку, он смотрел на нее своими темными блестящими глазами.
– Это больно хранить в себе. И если моя Светлая Радость позволит другу выслушать ее историю и тем самым облегчит свою душу, то, может, мы вместе решим, как нам быть дальше.
Светорада горько улыбнулась. Он сказал «друг». Но она не сомневалась, что как раз другом он и не хочет быть. Что ж, она готова рассказать ему о своей тайне… О своей великой любви, которая живет в ее сердце, несмотря на то, что человека, к кому была обращена ее любовь, уже нет в этом мире…
Прикрыв глаза, Светорада стала рассказывать, как жила все это время. Голос ее звучал почти спокойно, но из-под ресниц выкатывались медленные тяжелые слезы. Эти воспоминания… Она словно вновь переживала все, вновь любила и была любима. Ранее она запретила себе упиваться прошлым счастьем, но сейчас опять окунулась в него.
Овадия молча слушал, и его переполняла грусть и даже глухая ярость, оттого что какому-то простому парню удалось пробудить в душе Светлой Радости такое сильное чувство, столь отличное от той легкой приязни, какой сам он когда-то добился от смоленской княжны. А ведь именно это игривое расположение княжны дало шаду надежду, что он ей небезразличен, и оставило в душе осадок от неисполнившейся мечты. Сейчас же, когда Светорада говорила о том, другом, ее лицо светилось одухотворенной красотой, и она казалась ему необыкновенно прекрасной. Овадия зачарованно смотрел на княжну, но при этом думал о том, как скрыть от Светорады, что именно по его приказу ее отыскали и вырвали из счастливой жизни с каким-то Стрелком, которого она любит и по сей день.
Когда Светорада поведала, как Стема умер у нее на руках, ее спокойная речь прервалась рыданиями. Овадия осмелился подсесть к ней и негромко сказал:
– Я уважаю вашу печаль, Светорада. Я понимаю, что не смогу заменить в вашей душе того, кого вы любили, но я могу оберегать вас и постараться обеспечить вам приятную жизнь. Даю слово – слово сына кагана! Однако и вы должны понимать, что тоска и печаль не изменят вашей судьбы. Я же всегда буду рядом, буду петь про ваши лучистые глаза, про нежную тень, про звон ваших браслетов, когда вы идете, легкая, будто пантера… Но вы никогда не почувствуете ни нажима, ни властности с моей стороны.
Наверное, именно эти слова ожидала услышать от него Светорада. Ей так хотелось защиты, так хотелось изжить свои страхи в мире, где она осталась совсем одна! И княжна даже склонилась к Овадии, положила головку ему на плечо, а потом как-то так вышло, что она лежала у него на коленях, он держал ее в руках, покачивая и баюкая, но не проявляя ни малейшей страсти, какая могла ее напугать. Его голос звучал почти по-отечески, когда он стал говорить:
– Усни, моя маленькая. Ты измучилась. Тебе пришлось вынести много страданий. Постарайся заснуть, а когда проснешься, увидишь, что боль осталась позади. Ты начнешь свою жизнь заново. И да поведут тебя боги по светлому пути удачи!
