Все внутри… онемело. Судорожно втягивая холодный воздух, я погрузилась в оцепенение, но это было болезненное оцепенение, и будто иглы вонзались в мое тело, и не существовало способа прекратить эту муку. Лишь когда Гаррус позвал меня по имени, я смогла стряхнуть с себя это сковывающее чувство и перестать смотреть на то место, где он только что стоял.
Я была практически уверена, что его забрали или убили, а встреченные по пути хаски заставили меня рассмотреть еще более ужасный вариант. Когда корабль коллекционеров взлетел, я решила, что не успела, и теперь он навечно потерян для меня. И стоило мне только увидеть его, как все чувства, которые, как я считала, были надежно заперты в дальнем уголке моей души, всплыли на поверхность – такие же сильные и яркие, как и прежде. Но в течение нескольких минут он сумел обратить их в прах, глядя на меня так, как я никогда не подумала бы, что он посмотрит на меня. Он был разочарован, чувствовал себя преданным.
На мгновение отразившееся в его глазах узнавание наполнило меня надеждой и облегчением, но затем он заметил моих спутников, и его взгляд изменился, будто он разом позабыл меня. Будто всего, через что мы прошли вместе, не случилось. А потом он отвернулся и ушел.
Мне хотелось кого-нибудь убить, но в опустевшей колонии больше не с кем было сражаться. Выжившие коллекционеры улетели на своем корабле, оставив позади себя неподвижных местных жителей. Боксерской груши, висевшей в трюме, было недостаточно. Я ободрала костяшки пальцев в кровь, но ничто не могло сравниться с тяжелым чувством, словно камнем придавившим грудь и не позволявшим сделать вдох.
Только по этой причине, убеждала я себя, последние полчаса я провела совершенно неподвижно.
Я лежала на своей постели в каюте «Нормандии»; даже горячий душ не помог вернуть хоть капельку энергии в мое вялое, словно безжизненное, тело. Начав одеваться и пытаясь унять дрожь в руках, я на полпути осознала бесцельность этого занятия и теперь просто смотрела в огромный иллюминатор в потолке на проносящиеся мимо корабля звезды; сил хватило только на то, чтобы натянуть на себя белье и свободную футболку, в которой я обычно спала.
Никогда прежде я не испытывала ничего подобного – словно мне нечего больше делать, и нет причин переживать из-за этого. Хотя, нет, однажды я уже чувствовала что-то похожее… когда была с ним в последний раз. Но тогда все ощущалось иначе – тогда это казалось чем-то беззаботным, своеобразным отвлечением от повседневной суеты. Сейчас же я будто находилась под анестезией; будто от меня осталась только оболочка, скрывающая под собой зияющую пустоту. Будто сердце остановилось в груди.
Лежа здесь, глядя в черноту космоса, я ощущала себя одинокой как никогда прежде.
Мое состояние описывалось одним простым словом – зависимость, и я знала это. Мне не раз доводилось наблюдать действие этого коварного механизма: ты пробуешь что-то новое, и тебе нравятся полученные ощущения; нравятся так, что ты используешь этот наркотик все чаще и чаще до тех пор, пока это не становится нормой. А затем, лишившись своего пристрастия, ты начинаешь видеть мир серым и безрадостным, пресным, и все, что у тебя остается – это боль.
И мне было больно.
Поднеся руки к лицу, я осмотрела ободранную кожу на пальцах – следовало воспользоваться защитными накладками или хотя бы обработать раны после, но мне было все равно. Никто не пытался остановить меня. Напротив – члены экипажа буквально бросались врассыпную, освобождая мне дорогу, пока я бродила по коридорам.
Ранки уже заживали. Миранда говорила, что это нормально – что-то вроде ускоренной регенерации. Сама будучи результатом генной инженерии, она многое знала о подобных вещах. Интересно, насколько можно изменить кого-то, чтобы он остался самим собой? Может, после таких манипуляций ты вообще перестаешь быть просто человеком?
Я походила на сломанную куклу, игрушку, выброшенную за ненадобностью. Моя левая рука была усилена металлом, но новенькая кожа скрывала от посторонних тот факт, что внутри я стала другой. Я наколола на запястье пятерку воробьев семь лет назад, однако знала, что этой татуировке не более месяца – искусная подделка, не несущая в себе никакого смысла. «Цербер» распорядился восстановить их только для того, чтобы, очнувшись, я не слишком психовала; чтобы мне казалось, что этот созданный ими комбинезон из мяса и кожи – тот же самый, в котором я когда-то заснула вечным сном.
Я не была человеком, во всяком случае, не до конца. Теперь я отличалась от других. Хотя… я всегда отличалась от других.
Сарен не догадывался, что Властелин уже давно запустил свои щупальца в его разум, пока не стало слишком поздно. Более того, он верил, что поступает согласно своим убеждениям. Откуда мне знать, какие из мыслей, наполняющих мою голову, на самом деле мои? Меня заверяли, что я вернулась в точности такой же, но «Цербер» никогда не гнушался лгать – они считали, что правы, что то, чего они желали, стоило любой цены. Если Кейден прав, и они действительно используют меня, как, черт возьми, я узнаю об этом?
