Весь вечер я провожу с папой. И все время смотрю на него. Порой он выглядит, как обычный человек: когда шутит с Билли или с удовольствием поедает приготовленный ею для нас ужин. Кстати, это заставило меня задуматься, а нужна ли ангелам пища так же, как и нам. Но потом наступают моменты, когда он выглядит, словно пришелец из другого мира. Например, он решил воспользоваться пультом дистанционного управления. Он смотрел на него несколько минут, словно это какая-то волшебная палочка. Но папа быстро разобрался, как им пользоваться, после чего погрузился в удивительный мир кабельного телевидения.
– Как же тут много каналов, – удивленно бормочет он. – В прошлый раз, когда я смотрел телевизор, их было всего четыре. Как вы выбираете, что смотреть?
Я пожимаю плечами, потому что редко смотрю телевизор. Да и вряд ли папе понравится смотреть шоу «Холостяк».
– Джеффри чаще всего смотрит «И-Эс-Пи-Эн».
Папа непонимающе смотрит на меня.
– Это спортивный канал.
– У вас есть канал, полностью посвященный спорту? – говорит он с благоговейными нотками в голосе.
Оказывается, папа фанат баскетбола. Жаль, что Джеффри не остался с нами посмотреть телевизор. Я не могу перестать глазеть на папу и как завороженная следить за каждым его движением, но брат почему-то не может находиться рядом с ним. Как только наши «семейные посиделки» закончились, он тут же скрылся в своей комнате. И уже несколько часов оттуда не доносилось ни звука, даже привычного грохота музыки.
Так что я пытаюсь почувствовать его, что совершенно не трудно сделать. Я много тренировалась включать и отключать свою эмпатию после маминого урока. Поэтому мне удается почти не обращать внимания на пульсирующий венец папы, который он старается сдерживать, и я направляю свое сознание наверх, в комнату Джеффри.
Брат сходит с ума. Ему плевать, почему родители это сделали. Он не может перестать злиться, хоть и пытается успокоиться. Он считает, что они оба предали нас. И его не интересуют их мотивы. Главное, что они лгали нам.
Вот только ему больше не хочется играть по правилам. Он устал от этого. Ему надоело чувствовать себя пешкой на какой-то божественной шахматной доске.
И я понимаю, что какой-то частью души разделяю его чувства. Но трудно злиться, когда от одного присутствия папы тебя затапливает такая радость, что все темные мысли и обиды исчезают из головы. Это кажется несправедливым, будто мне не позволено испытывать то, что я чувствую. Вот только я, к сожалению, даже не могу обидеться за это на папу.
– Мне кажется, мы бы смогли справиться с этим, – говорю я маме чуть позже, когда помогаю ей дойти из ванной до кровати.
Есть что-то неправильное во всем этом. В ее крошечных, неуверенных шагах, в том, что она не может сходить в туалет без чьей-то поддержки. И маме это тоже не нравится. Каждый раз, когда ей приходится просить нас о помощи, на ее лице появляется такое мрачное выражение, словно, будь у нее возможность, она бы ни за что не позволила нам увидеть ее такой.
– С чем? – спрашивает она.
– С правдой. Что наш папа ангел. Что мы Триплары. Со всем этим. Мы бы смогли сохранить это в тайне.
– Ну-ну, – бормочет она. – Ведь у тебя это так хорошо получается.
– Если бы я знала, что речь идет о жизни и смерти, то держала бы рот на замке, – возмущаюсь я. – Не надо считать меня идиоткой.
Я откидываю одеяло и осторожно придерживаю маму, пока она опускается на кровать. А затем натягиваю одеяло до талии и разглаживаю его.
– Я не могла рисковать, – говорит она.
– Почему?
Она жестом просит меня сесть, и я опускаюсь на край кровати. Мама закрывает глаза, а когда открывает вновь, я вижу в них неодобрение.
– Где твой отец?
– Куда-то пропал. Куда он вообще ходит?
– Наверное, у него есть дела.
– Ага. Например, поджечь куст для Моисея[15], – язвлю я.
Мама улыбается, а затем говорит:
– Мардж Уиттакер, тысяча девятьсот сорок девятый год.
И лишь через секунду до меня доходит, о чем она говорит.
– Ты имеешь в виду тот отрезок жизни, что был до Марго Уитфилд?
– Да.
– Мардж. Мило. Ты всегда выбирала разные варианты имени Маргарет? – спрашиваю я.
– Почти всегда. Если только не приходилось от кого-то скрываться. Но мы сейчас говорим о Мардж Уиттакер и о том, как она влюбилась.
Отчего-то я сразу понимаю, что она говорит не о папе. Думаю, мама решила рассказать о том периоде, когда чуть не вышла замуж. Судя по тому, что она говорила раньше, это произошло как раз в пятидесятые годы.
– И в кого же? – тихо интересуюсь я, так и не разобравшись, действительно ли мне хочется это знать.
– Роберт Тернер. Ему было двадцать три года.
– А тебе… Я быстро подсчитываю в уме. – Почти шестьдесят. Мама! А ты, оказывается, любишь молоденьких.
