Вновь обратимся к мыслям о. Сергия Булгакова. Он справедливо утверждает: «Идея православного царя есть церковно-догматическая идея. Церковь не потеряла и никогда не потеряет своих даров, и харизма царской власти всегда пребывает в сокровищнице церкви; я думаю, что православный царь есть постоянное искомое в недрах церкви, – но это не политическая, а чисто церковная идея. Способы осуществления царской власти стали таинственны и неопределенны, и приходится очень бояться подделок. Идея легитимизма, ставящая знак равенства между церковным сознанием и верностью царскому дому, не может быть признана учением церкви, а лишь частным убеждением отдельных членов церкви».
Профессор М.В. Зызыкин, например, совершенно неверно увязывал «православно легитимное», священно трепетное отношение к власти царя с верностью царствующему дому как коллективной личности.
Церковный идеал православного царя не потух и хранится в тайниках современного церковного сознания.
Теперь вернемся к дихотомии власти самодержца.
Власть государя, понимаемая как Imperium, соединена в царе с его харизмой. Вот в этой плоскости и лежит сложность для православного царя иметь подданными иноверцев, для которых он является только императором.
Само отождествление монархии только с сильно единоличной властью, имперская составляющая самого феномена в чистом виде входит в противоречие с церковным сознанием, по-другому воспринимающему власть монарха.
Совершенно очевидно, что единение власти с народом на почве единых религиозных ценностей подразумевает и определенную ступенчатость, иерархичность отношения власти к подданным империи, не входящих в единое религиозное сообщество, которое только и может быть полноправным субъектом христианской государственности. Вообще существует определенный, с известной долей конфликтности, дуализм между царем и народом с одной стороны и императором и подданными с другой, дуализм, преодоление которого всегда было и будет творческой исторической задачей власти в государствах имперского типа. Однако отказ от царской харизмы в рамках единого народно-религиозного сообщества в пользу религиозно индифферентного «империализма» в качестве уступки национальным окраинам не только не укрепляет центр, но и, как показала наша история, – неминуемо разрушает саму государственную ткань.
Власть, рвущая свои особые харизматические отношения с национально-государственным ядром, – обречена, сколь успешными ни были бы ее действия по замирению и «приручению» национальных окраин по вышеуказанным причинам определенной «разлитости» власти в среде «царственного священства».
Возможно, что царская власть, берущая свое начало с Константина Великого, в истории никогда уже не восстановится. Но она, тем не менее, прикровенно все равно сохраняется как потенциальная возможность.
Вообще, расцвет церковной мысли о природе царской власти, который имел место после трагической утраты этой власти в России – есть верный залог того прикровенного бытия, которое сохраняет «харизматический потенциал» для восстановления истинной христианской государственности.
Утрата исторической монархии в России нисколько не изменила потенциала самой природы монархической власти. Она есть власть качественно единая, власть, в которой фокусируется та священная целостность, энергетика, выражаясь современным языком, хранительницей которой является православная церковь, власть, через которую эта энергетика освящает политические институты народа, одухотворяет их, не давая закостенеть.
Царица Небесная. Рисунок Городовой М.
Сокровенная Русь
Очень часто нам приходится признавать тот неоспоримый факт, что мы не знаем своей древней истории. Однако утверждение это не совсем верно. Мы действительно ее не очень хорошо знаем, но проблема все-таки не в этом. Парадокс, но, зачастую мы буквально стесняемся ее узнать. И как достаточно болезненная реакция на эту «ученую застенчивость» – беззастенчивые выдумки с патологическим желанием приписать нам чужую и очень древнюю историю. Такая болезненная реакция происходит по причине того, что наша академическая историческая наука покоится на своде Начальной Летописи и с ужасом взирает на любые попытки привлечь к историческому анализу древние легенды и предания русского народа. Мы действительно стесняемся своего легендарного прошлого, в то время, когда, например, в скандинавских странах любое историческое повествование начинается с рассказа о легендарных династиях древних конунгов, ведущих свое происхождение от бога Одина, а славянская Чехия чтит могилу своего легендарного князя-первопредка Чеха на горе Ржип.
И никого там не смущает такой подход к родной истории. Никто не требует от чешских историков предоставить подлинные документы, например, справку с заключением о смерти праотца Чеха. Любая попытка реконструкции отечественной истории у нас на основании устных или поздно записанных преданий встречается буквально в штыки. Принцип прост: нет письменных документов – нет истории.
