Лучшим слушателем Гийома была дочь княгини – Генриетта. Разве мы не говорили уже, что она была из породы зрителей. До сих пор единственным персонажем на сцене была ее мать. Теперь же она наблюдала за двумя.
Воспитанная без малейших предрассудков о касте, титуле или богатстве, Генриетта кроме того видела, что мать всегда судит о людях по их заслугам и ставит артистов на один уровень с сановниками. Но она была еще очень юна, мало выходила и редко имела случай встретить исключительных людей.
Благодаря войне, которая, как и поезд, способствует случайным встречам, она не только встретила одного из таких людей, но еще он оказался ее сверстником и жил к тому же с ней под одной крышей.
Нет нужды описывать, как подействовали на эту наивную душу рассказы, умилявшие даже старших.
Она любила Гийома. Она смешивала его в своих мечтах с матерью, и, поскольку мать обращалась с ним как с сыном, она не видела ничего дурного в этой путанице.
Как мы уже говорили, княгиня проницала стены. Но притом не замечала изумительного механизма распускающейся розы. Гийом тем более. Но у молодости есть свои заразные болезни. И Гийом-притворщик был бесхитростен. Его нетронутое сердце постигало такие глубины, куда не мог еще проникнуть его детский ум.
Гийом с удовольствием познавал жизнь с тех пор, как ступил на двор госпиталя. С этого двора он начал свой отсчет времени. Ничуть не радуясь своей удаче, он развивался, обогащался, шел вперед с каждым днем.
Каждый человек несет на одном плече обезьяну, на другом – попугая. Без всяких забот со стороны Гийома его попугай повторял язык привилегированного общества, а его обезьяна подражала жестам. Так что он не подвергался риску, случавшемуся с иными эксцентричными людьми, в одну неделю и принятыми, и отвергнутыми светом. Он занял место и, казалось, непрерывно укреплялся на нем, поддерживаемый своим именем.
Только один из друзей княгини относился к Гийому неодобрительно – директор.
Он был безумно влюблен в мадам де Борм уже пять лет. Гений его заключался в долготерпении. Он хотел получить место в «Жур», и он добился этого. Он хотел стать богатым, и он стал. Он хотел жениться на этой все еще молодой вдове, чей яркий свет, потушенный мирской средой, помог бы его работе и засиял в интеллектуальном мире.
Пескель-Дюпор верил в интеллектуальный мир. Он вышел из эпохи салонов. Он желал устроить салон. Ему не было известно, что в таких местах собираются только комедианты и марионетки, а настоящие создатели искусства остаются в тени. Он грезил о столе с цветами и хрусталем, о самых элегантных женщинах, самых знаменитых мужчинах вокруг. И о Клеманс в центре этого всего, лицом к лицу с ним.
Княгиня на его мольбы отвечала:
– Мой дорогой директор, послушайте! Давайте подождем! Я солгу, если скажу вам, что люблю вас. Впрочем, ни вас и никого другого. Но из всех вы, конечно, нравитесь мне больше других.
Она была искренна. И не испытывала к нему неприязни. Пескель-Дюпору было пятьдесят три года, у него были седые волосы.
Он считал себя выдающимся. И был таковым в мире силы. Но он был лишен духа глубинного изящества, столь редкого в высших кругах, поскольку лишь мешал делать карьеру.
Подлинно глубокий человек погружается, а не поднимается. Через много лет после его смерти обнаруживают его погребенное наследие – целое или частями, по кускам. В то время как великие посредственные интеллектуалы, состоящие из остроумия и иронии, беспрепятственно достигают узкого карниза власти.
Именно наивность этого амбициозного человека нравилась Клеманс. Ведь если она и не была глубоким мыслителем, то, по крайней мере, обладала, подобно некоторым насекомым, хоботком, который она направляла без всякой системы, но глубоко в суть вещи.
И вот эта безумная женщина вынесла вердикт, подобно Тиресию.
Пескель-Дюпор, сам того не понимая, отметил это ее свойство и находил чрезвычайно для себя удобным следовать ее советам. Но в чем он оказался прав, что его зоркий взгляд сумел охватить – это то, что очень умные женщины обладают обычно мужским умом, лишающим их индивидуальности и душевного равновесия, в то время как княгиня оставалась типичной женщиной и пользовалась преимуществами лишь своего пола.
Он видел ее открытой и бесхитростной, как Еву, съевшую понравившееся ей яблоко и довольно покидающую рай.
Пескель-Дюпор знал, что нравственность принцессы не вызывает сомнений. Однако это не мешало ему ревновать.
Отношения Керубино и графини, Жан-Жака и мадам де Варанс, Фабриция и Сенсеверины портили отношения Клеманс и Гийома. Он был уверен, что Гийом влюблен в свою покровительницу и что покровительница этим польщена.
Здесь глаз его обманывал. Разбуженный мадам де Борм, ею выведенный из детства, Гийом перенес свои чувства на Генриетту. Княгиня его изумляла. В Генриетте он находил ее же, но на одном уровне с собой.
