В итоге постсоветский человек с высокой долей вероятности выжил благодаря дачам. Целые дачные мегаполисы, окружающие большие и малые города, стали местом пульсации мистерии выживания.
Удивительно, но наша постсоветская дачная культура совершенно не описана нашими творцами. Наверное это потому, что сегодняшнюю культуру делают люди, которые в юности не любили горбатиться на дачах.
Поскольку постсоветское государство заявило о своей безыдеологичности, у нас поселился невидимый, не сформулированный конституцией экономический фундаментализм. Деньги стали править бал. Собственно, деньги только и остались. Даже слава, только слава, перестала удовлетворять честолюбцев. Слава, не чреватая деньгами и монетизацией, стала уже неинтересной.
И совершенно непонятно зачем быть простым, средним, в хорошем смысле, ординарным, подчиненным, обычным. Все это стало приговором. Все захотели иметь много денег. Если не получается заиметь много денег, то стоит побороться за то, чтобы стать хоть каким-то начальником. Хоть начальничком. Хоть заместителем начальничка. Начальничком хотя бы отдела или отдельчика. Хотя бы бензоколонки. Начальствование дарит хотя бы право на сладостное ощущение «я – начальник, ты – дурак».
В итоге у нас сложилась в 90-е годы странная и забавная управленческая модель, которую можно описать как «перевернутая пирамида». У нас стало слишком много начальников и очень мало исполнителей. Эти несчастные исполнители в чиновной среде всегда были задерганные и загнанные. Наша управленческая машина пребывает в состоянии какого-то системного институционализированного аврала. Знали бы вы, как занятно и смешно планируют наши чиновники. До чего же там много всего ситуативного. Они носятся как угорелые от задачи к задаче. Зато многочисленные начальники и начальнички заседают до изнеможения на совещаниях, виртуозно избегают ответственности и вообще.
Перевернутая пирамида – это крайне неустойчивая и неэффективная штуковина. Однако она постоянно и неумолимо самовоспроизводится. Наше государство исполняет странный управленческий танец в стиле «пьяный мастер». Наше государство умудряется быть. Несмотря ни на что.
И если большое начальство не предаст свою чиновную армию, не подточит ее изнутри, то эта перевернутая пирамида будет еще долго шататься и колыхаться на историческом ветру.
В итоге у нас сложилась в 90-е годы странная и забавная управленческая модель, которую можно описать как «перевернутая пирамида».
И только тогда, когда мы начали постепенно и не сразу излечиваться от 90-х, в нашу жизнь вернулся Русский Север. И это признак некоторого выздоровления. И впереди очень серьезная геополитическая и геоэкономическая игра. Впереди век Северного морского пути.
Отношение русского государства к Русскому Северу является тестом на его состоятельность, силу, крепость и надежность. Во все смуты русское государство обязательно предавало Русский Север. Слабому русскому государству сразу перестает быть интересной Арктика. Слабое русское государство теряет свою амбициозность и начинает влачить жалкое и тактическое существование.
Заболевшее в 90-е наше государство попросту предало свой Север. Как человек, закончивший среднюю школу в 1992 году в Ханты-Мансийском Автономном Округе, на самом что ни на есть Севере, я очень хорошо это помню.
Нет-нет! Север продолжал кормить казну столь нужной валютой, но уже не так как раньше. Почти все 90-е годы цены на энергоносители были невысокими, а потому…
Государство перестало инвестировать в Север. Вообще, Север – это очень дорогая игрушка. Север по зубам только хорошо себя чувствующим империям. Север (не островной, а континентальный) плохо дается тем странным государственным образованиям, которые многие называют «демократиями». Тем более хронически больным «демократиям».
Исчезла северная романтика, которая так удачно ковалась в Александринской России, и во времена Александра III и Николая II, и во время расцвета Красной империи. Я очень хорошо помню эту постоянную северную лихорадку.
