Самое удивительное – мы тогдашние считали это нормальным. Мы тогда пребывали в каком-то странном мороке, наваждении, прелести. Мы тогда как-то сразу поглупели и разучились смотреть на себя со стороны. Мы в упоении отключили у себя самих какие-то очень важные рецепторы и органы чувств. Самое жуткое – это утрата способности к распознаванию пошлости. Сегодня очень многие пытаются найти то средство, которое охранит их от бесконечных манипуляций в медийном поле. С помощью чего можно противостоять бесконечной и бесстыдной социальной инженерии, которую осуществляют тотально и повсеместно.
Мне иногда кажется, что одним из поводырей в этом медийном мраке может быть способность распознавать пошлость. Вкус, слух к пошлости – это то, что может уберечь от множества ошибок. Пошлость – это маркер всей этой мерзости. Посредством пошлости мерзость проговаривается.
Светочи интеллигенции, что-то лопочущие о свободе, но тут же призывающие убивать всех несогласных с ними – это пошло. Называние банальной лжи постправдой – это пошло. Обзывать простую и бесхитростную русофобию либерализмом – это пошло. Что-то такое находить в бездарном балагане contemporary art/современного искусства – это пошло. Считать интеллектуалами Шендеровича, Сванидзе, Познера и прочую нечисть – это пошло. Называть откровенно стадное электоральное поведение умным голосованием – это безумно пошло. «Это другое» во всех его проявлениях – это гомерически пошло.
И преклонение перед иностранцами с Запада – это тоже безумно пошло. И глупо, и комично… Впрочем, и нечто с противоположным знаком тоже. Как-то ровнее, спокойнее, прагматичнее нужно. Без истерик, очарований и прочего подобного нездорового.
В 90-е годы эти самые иностранцы чего-то вещали. Чаще всего на плохом русском или вообще не на русском. И несли они чаще всего всякую банальность, не скрывая своего собственного превосходства над наивными туземцами.
Приходилось, например, пропалывать табак на полях соседнего табакосовхоза.
В СССР было такое особенное действо – выезжать на картошку. Далеко не везде на картошку. В зависимости от региона, на разное выезжали школьники и студенты, служащие НИИ и образовательных учреждений. Выбирались организованно, на помощь советскому сельскому хозяйству в деле уборки урожая.
Действительно чаще всего это была картошка. Хотя бывало и капусту приходилось убирать. Поскольку рос я на юге, нас, школьников, бросали на совсем экзотические культуры. Приходилось, например, пропалывать табак на полях соседнего табакосовхоза. Кубанским гаврошам такое поручать было рискованно. Мы, естественно, набивали карманы листьями табака, сушили их, а потом скуривали тайком от взрослых. Помню, как вывозили нас на уборку острого перца, по два ведра которого мы потом относили домой. Правда предварительно мы намазывали им колонки с водой, а потом веселились, когда девчонки пробовали напиться воды. Приходилось собирать и розовые лепестки, и лаванду, и зверобой.
Знаю, что для некоторых такие поездки на картошку оказывались хорошим подспорьем в заготовке продуктов на зиму.
Сегодня, наверное, многие по-разному вспоминают эту советскую трудовую повинность для горожан. Но я знаю очень многих, кто с теплотой вспоминает эти выезды на свежий воздух. Физический труд в таких небольших дозах всегда идет на пользу. На природе люди общались, трудясь сообща. Кстати, сейчас это удивительно, особенно для тех, кто не вылазит из наушников и постоянно пребывает «в музыке», но тогда люди пели. Без гитары даже. Тогда люди умели петь. В автобусе, в грузовике, на поле. Люди пели.
А мужички могли и намахнуть. На природе пьется как-то по-другому – шире, веселее. Осмысленнее, легитимнее, менее заметно и более безопасно для окружающих.
Выезды на картошку были хорошей отдушиной для новоиспеченных горожан, которых выбросило из деревень в бурно растущие города. Такие выезды были и эдаким парадом превосходства этих новоиспеченных горожан над селянами. Всякого разного там было намешано.
А в 90-е как отрезало. В моем студенческом быту, начавшемся в 1992 году, никакой картошки уже не было. А жаль.
Есть очень упрямые даты. Их замалчивают власти, их игнорируют мейнстримовые медиа. Но они, эти даты, упрямо напоминают о себе, они не выветриваются из памяти. Октябрьские события 1993 года из числа таких.
Наверное можно говорить о том, что в октябре 1993 года родилась Русская весна. Родился дискурс Русской весны, родилась возможность Путина, хотя сам Путин об этом еще не знал и не подозревал.
