Не желая больше ни минуты терпеть это подвешенное состояние, я забрал гаджет и бросил его в другое кресло. Намерение добиться от моей женщины хоть какой-то реакции, кроме полного игнора, заставило меня схватить ее за руку и вытащить из кресла. Вжав ее в себя, я ощутил голодные спазмы своего истосковавшегося по ее теплу тела. Это было уже просто невыносимо — ощущать ее так близко, прикасаться, спать в одной постели и не иметь возможности дотянуться по-настоящему.
— Юлали, пожалуйста, поговори со мной, — пробормотал я, запрокидывая ее голову и подставляя жестко сжатые губы под свой жаждущий рот.
— Говорю, — ответила она охрипшим от долгого молчания голосом, в котором льда было больше, чем в Антарктиде.
Но моему сознанию вдруг стало все равно. Это хриплое звучание, которое я так часто слышал, когда она извивалась и сгорала подо мной, словно сорвало во мне все ограничения, выпустив зверский голод на свободу. Я хотел ее, Господи прости, как же сильно я ее хотел. Прямо сейчас, сию же секунду. Прижать ее к постели, ощутить каждым сантиметром кожи, ворваться во влажную глубину, чтобы хоть так ощутить, что она здесь и по-прежнему принадлежит мне. Пусть борется со мной, сопротивляется, я буду изводить ее, пытать ласками, пока не сдастся и не станет опять взрывающим мой мозг сосредоточием живого желания.
— Северин, нет, — тихо говорит Юлали. Но я не хочу этому верить, просто потому что не могу остановиться.
Резкими движениями я избавил нас обоих от одежды и отнес Юлали в постель. Знаю, мои поцелуи больше похожи на укусы, но я с ума схожу от того, настолько нуждаюсь в ней. Меня трясет и скручивает от этой нестерпимой потребности. Вкус ее кожи, запах каждого уголка тела, тепло и ощущение ее близости… Это никакая не зависимость, не болезненное пристрастие. Это просто основа выживания. Я не горю. Любой пожар, каким бы жарким и разрушительным он ни был, имеет свойство погаснуть, когда иссякнет топливо. То, что я чувствую к этой женщине, несоизмеримо больше, чем дикая страсть. Я не знаю этому определений. Но это то, что не заканчивается, не проходит, не иссякает.
Я поднимаю глаза, желая увидеть, что Юлали хоть немного ощущает то же, что и я. И наталкиваюсь на тот самый взгляд. Нет, теперь он все же другой. Так, словно она получила подтверждение всему худшему, что ожидала от меня. И это как мощнейший удар в грудь, способный остановить сердце.
— Думаешь, это всегда будет срабатывать? — Ее губы дрожат. — Что сможешь сделать что угодно, заставить меня, согнуть, принудить, заставить отказаться от собственной жизни, а потом просто раздвинуть мне ноги, и я все прощу только ради того, чтобы ты трахал меня регулярно?
В ее голосе, наконец, чувства. Но это такое яростное презрение и негодование, от которых стынет кровь.
— Ну, что же ты остановился, Альфа? — усмехается она мне в лицо. — Давай, действуй. Ты ведь знаешь, еще немного усилий — и я буду извиваться и стонать под тобой, как настоящая похотливая сучка. Это же, мать ее, наша хренова физиология, Северин. Как бы я ни относилась к тебе в реальности — в постели не смогу сопротивляться и дам все, что захочешь. Только знаешь что? Можешь меня запереть, оторвать от всего, что я люблю и чем дорожу, и хоть до смерти затрахать, доказывая, какую власть имеешь над моим телом. Но обладать моим сердцем и разумом ты никогда не будешь! Слышишь? Я никогда не стану жалкой и всепрощающей, униженно выпрашивающей крохи твоего внимания! — Юлали теперь всю трясет, и она уже кричит.
Только почему мне кажется, что она говорит так, словно обращается не только ко мне. В ее глазах застарелая, пустившая в самую глубь корни боль. Такая давняя, глубоко спрятанная, но от этого не менее реальная и мучительно-острая.
— Лали… — Ее боль отзывается во мне, убивая желание, но наполняя таким глубоким состраданием и гневом к тому, кто посмел вколотить это мучение так глубоко в ее сердце. — Лали, девочка моя…
Я провожу пальцами по ее лицу, лаская, желая впитать, забрать себе то, что ее гложет.
— Нет! — дергает она головой, отказываясь делиться со мной.
— Лали, Лали, пожалуйста. — Я целую ее лоб и волосы, прошу прощения за себя и за то, что было в ее прошлом. Не знаю за что на самом деле, но все равно умоляю отпустить, забыть.
— Нет! — Она сжимает зубы, не верит, не отпускает.
— Девочка моя, прости меня, — шепчу и отстраняюсь, чтобы видеть ее глаза. — Как мне все исправить?
— Отпусти меня, — даже не задумываясь, говорит она.
Отпустить? Нет! Нет! Все во мне, каждая моя частица восстает против этого. Это противоречит всему, что есть во мне: не важно — разумному или инстинктивному, первобытному. Это единственное, что просто физически невозможно, просто потому что невозможно вообще.
— Нет. Разве ты не понимаешь, я хочу защитить тебя. Я забочусь о тебе!
Ее губы неожиданно дергаются в циничной ухмылке.
— Заботишься? Защищаешь? Добрый, любящий Альфа! А кто меня защитит от тебя и твоей «любви и заботы»? Как скоро ты начнешь вколачивать в меня свою любовь, если я окажусь недостаточно понятливой?
