— Аня, сейчас только ты… Разве я могу рассказать подобное Саше или Якову? Рассказать, об одном брате, который оказался еще большей мразью, чем я думал о нем многие годы? О другом, любимом брате, который все же, положа руку на сердце, мог быть причастен к смерти первого? Рассказать ЭТО?? У меня никогда язык не повернется…
— Павел, это я… я сделала такое дурное предположение про Дмитрия Александровича… Но ты же сам сказал, что он не мог…
— Аня, эта мысль пришла бы мне самому, как только я немного отошел от потрясения… Это напрашивается само собой. Я считаю себя довольно умным человеком, чтоб не понимать подобных вещей. Просто тогда я мыслил не совсем… ясно. Отрицание подобной возможности было лишь защитной реакцией на ошеломляющие новости… Да, у Дмитрия не было сильного характера, но было доброе сердце. Он любил меня и любил Сашу. Кто знает, на что бы он мог пойти, чтоб защитить нас? Свою жизнь он пустил под откос, но, возможно, собрался с духом, чтоб предотвратить, чтоб такое же случилось со мной и Сашей… Он ведь понимал, что будет грандиозный скандал, если Гришка разболтает обо всем. И что Гришка от одной подачки не успокоится, а так и будет тянуть деньги… Мне очень хотелось бы верить, что Дмитрий не причастен, и что Гришка умер сам, от своих возлияний, от своих пороков, которые и составляли всю его жизнь…
— Ну так и постарайся думать именно так. От того, что ты будешь мучить себя сомнениями, тебе легче не будет… Он ведь мог умереть от пьянства в любой момент, ты сам сказал, что удивлялся, как он вообще так долго прожил… Значит, просто настал тот день, когда это случилось… Павел, так думать будет лучше всего…
— Анюшка, чтобы я без тебя делал… В моей жизни никогда не было такого человека, который бы меня… чувствовал так, как ты… Никто… даже Лиза… Лизу я любил, очень любил и до сих пор люблю… Но это совсем другое…
Анна понимала, что хотел сказать Павел. Она любила Якова, очень любила. Знала, что никого как мужчину кроме него она не полюбит. Если бы они с Яковом были одни в комнате, она бы ласкала его совершенно по-другому. Даже по голове, по волосам гладила по-другому, с волнением, с трепетом, с предвкушением, что Яков откликнется на это и подарит ей свои ласки в ответ. Что от таких ласк они перейдут к другим, от которых сердце начинает биться быстрее, пробуждается желание быть вместе и дарить друг другу наслаждение… А потом вместе подняться на небеса от блаженства, которое разделили…
С Павлом ничего подобного ей испытать не хотелось. Ей это было не нужно. Совершенно… Ей хотелось чувствовать, знать совсем другое, что то тепло, что она ему дарит, притупляет горечь и боль, заполнившие его сердце, помогает ему справиться с тоской и отчаянием, спасает от гнетущего одиночества… И дает ей надежду увидеть на его лице сначала грустную улыбку. Затем другую улыбку — открытую и теплую. И наконец ухмылку — как у того Павла Ливена, которого она узнала в Затонске. До того, как он стал ее Павлом в своей усадьбе в Царском селе.
И еще что Павел, который просто держал ее за руку, целовал ее ладонь и назвал ее Анюшка, так, как не назвал никто другой, стал важным человеком в ее жизни. Она знала, что если с ней или Яковом не дай Бог что-то случится, именно он придет на помощь, будет ее поддержкой и опорой, ее защитником, ее советчиком, ее «жилеткой» для слез — всем, в чем она будет нуждаться в тот момент… как в этот момент он нуждался в ней…
— Аня, ты ведь меня не презираешь? — вдруг спросил Павел. — Ответь честно, для меня это очень важно.
— Нет, конечно. За что мне тебя презирать?
— За то, что… ты меня таким, как сейчас, видишь… слабым… даже, наверное, жалким… За то, что у меня даже мужества не хватило, чтоб просто по-человечески тебя попросить об утешении и ласке, которые мне так были нужны… Что мне нужно было выпить, чтоб набраться смелости тебе это сказать… Трезвому-то признаться в таком унизительно, а с пьяного что возьмешь…
— Ты что же нарочно выпил??
— Ну как нарочно? Для того, чтоб немного успокоиться в твоем присутствии, мне бы и пары рюмок хватило… А чтоб решиться тебя просить — и бутылки, наверное, мало… Не привык я к этому… Моя жизнь до тебя была иной… — Павел сжал ее руку, которую до сих пор держал в своей.
— Я потерял себя и как найти не знаю…
И вот нашел… Но разве это я?
Я пересматриваю сущность бытия
И лишь на добрых духов уповаю… — с грустью процитировал Ливен свое четверостишие, которое пришло ему в голову накануне. — Как видишь, сегодня появились не только добрые духи, но и злые — несмотря на мое упование… И я… я снова потерял себя… А с тобой нашел… Анюшка, я не пугаю тебя? Это… не бред пьяного человека, поверь мне… Я просто не знаю, как это выразить…
— Нет, что ты… совсем не пугаешь… Я тебе… доверяю… Для меня это тоже было… необычно… как и для тебя…
— Аня, ты так мало меня знаешь, и все же доверяешь мне, даже такому как сейчас… Это многого стоит, очень многого… Я тебе тоже доверяю, как никому… Ты можешь говорить со мной о чем угодно… О жизни, о своих переживаниях, об отношениях… О прошлом, настоящем, будущем…
— А о тебе?
