— Марфуша, а где сейчас Павел Александрович? — Анна только сейчас вспомнила, что не знает, куда делся журнал, который он ей дал. Может, его подобрал Павел, когда шел к дому?
— Должно быть в кабинете, где ему еще быть? Если так рано вернулся из дворца, то, стало быть, привез бумаги, которые будет изучать.
— Его в это время беспокоить нельзя?
— Думаю, Вам можно, Ваша Милость.
Анна постучала в дверь кабинета и приоткрыла ее:
— Можно?
— Заходи, Аня, — Ливен сидел за столом и изучал карту, в его руке был карандаш, которым он делал на ней какие-то пометки. Карту он свернул, как только она переступила порог кабинета.
— Ты что-то хотела?
— Я тебя отрываю?
— Не очень.
— Павел, я, кажется, потеряла в саду твой журнал, когда услышала… те гадости. Ты его не находил?
— Нет. Но из сада он никуда не денется. Если он тебе нужен, я скажу Матвею, пусть поищет сам или скажет Флору.
— Нет, нет, мне не к спеху… Павел, из-за меня ты лишился хорошего садовника… Мне жаль…
— Аня, я лишился садовника не из-за тебя, а из-за того, что долгое время закрывал глаза на его поведение, на его отношение к людям. Мне давно нужно было разобраться с ним, пригрозить ему расчетом, если он не прекратит говорить пакости о людях. Но я предпочел этого не делать, так как меня очень удовлетворяла его работа. В итоге безнаказанность привела к той ситуации, что произошла сегодня. Я сам допустил это. Мне некого в этом винить кроме себя самого. Я не сожалею, что мне пришлось приказать наказать его и выгнать, он заслужил это. Поверь мне, я найду садовника не хуже этого, но на этот раз без злого языка…
Ливен вышел из-за стола, подошел к Анне, взял ее за руку и посмотрел ей прямо в глаза:
— Анюшка, я сожалею только об одном, что ты услышала те… непотребные слова… Мне было… очень больно за тебя, очень…
— Только за меня? А за себя? — тихо спросила Анна. — Кузьма ведь сказал плохо не только про меня…
— Аня, конечно, это меня задело. Но я слышал о себе немало, правда, не от прислуги или работников… и не в такой мерзкой форме… Когда мужчина — дамский угодник, кто-нибудь нет-нет да и пройдется по его… личной жизни… Но если это не прямое оскорбление, то это приходится пропускать мимо ушей, точнее делать вид, что не слышал… и не связываться со злопыхателем… Иначе дуэли можно было бы устраивать чуть ли не каждый месяц… Но если кто-то оскорбит тебя, этого я не спущу. Он поплатится за это. Никто и никогда не останется безнаказанным, поверь мне.
В голосе Павла было столько твердости и жесткости, что по спине Анны пробежали мурашки. Это говорил князь Ливен, а не Павел. Но через секунду она снова увидела Павла.
— Я никому не позволю обижать тебя, моя девочка… Ты много значишь для меня… — Павел поцеловал ей ладонь.
— Я… пожалуй, пойду… поищу твой журнал в саду сама…
Когда Анна вышла, Павел подумал о том, что если бы Анну оскорбил не садовник, а кто-то равный ему, то непременно была бы дуэль. Первая в его жизни, где он был бы не секундантом, а участником…
Анна решила не обращаться к слугам с просьбой о поисках журнала, зачем беспокоить их по такому ничтожному поводу. И хотела пройти мимо Матвея, но он, завидев ее, почти подбежал к ней:
— Ваша Милость, Анна Викторовна, может, Вы покушать желаете? Прямо сейчас? От волнений-то иногда аппетит пробуждается. Я могу у Харитона узнать, готова ли кулебяка, он ее для Вас делает, она ведь Вам так в день приезда понравилась… А я Вам в буфетной накрою, если Вы в столовой не желаете… Вкусная еда, она всегда настроение поднять может… Или, может, бокал вина? Тоже помогает… Ваша Милость, Вы только не берите в голову то, что видели… про этого недоумка.
— Почему недоумка?
— Так как разве у нормального человека в здравом уме могут все время гадости в голове и на языке быть? Да чтоб еще их про семью князя, хозяина своего, рассказывать? Взял его Его Сиятельство с улицы, так он должен был своего благодетеля и семью его чтить и уважать. А этот недоумок что? Похабщиной ему оплатил. Правильно Его Сиятельство сделал, что приказал высечь его и выгнать. Давно надо было. Если б мы услышали, что он про Вас с Яковом Дмитриевичем слово худое сказал, сами бы Его так взгрели, что и свет белый был бы ему не мил, да и язык ему бы не мешало подрезать…
Мы здесь все очень рады, что Вы приехали, и надеемся, что и Яков Дмитриевич до нас доедет. Все здесь к Его Сиятельству Дмитрию Александровичу с большим уважением относились, и к Его Милости Якову Дмитриевичу такое же отношение будет. А Вы, Ваша Милость, для Его Сиятельства как свет в окошке. Мы же видим, как он Вас привечает, вон, мейсен свой любимый для Вас приказал достать, никогда бы он с дамой из него чай пить не стал, только с дорогим ему человеком, слишком уж этот сервиз для него особенный. Конечно, он бы никогда плохого слова в Вашу сторону не потерпел… Князюшка наш — дай Бог ему здоровья, прекраснейший человек, человек чести, такого родственника Вам с Яковом Дмитриевичем небеса послали… Вы уж извините, что я так много Вам всего наговорил… Но не мог не сказать…
— Спасибо, Матвей… за твои слова.
