— Вот же послал Всевышний такого дурня в помощники! Как говорят, заставь дурака Богу молиться, а он себе лоб разобьет… Все выказать себя перед начальством из кожи вон лезет… Надеюсь, что после этой его выходки я наконец смогу от него избавиться. Вы, Ваше Сиятельство, не беспокойтесь, Никольский во всем разберется, я уверен, он, как Вы и сами знаете, профессионал высокого уровня. Вы побеседуете с ним? Он в коридоре дожидается.
— Конечно, побеседую.
— Я оставлю Вас с ним тет-а-тет.
Никольский — блондин с голубыми глазами, которому было чуть за сорок, высокого роста и прекрасной выправки, зашел сразу же, как полковник Ширинкин вышел. В его руках была папка.
— Хотелось бы сказать Вам, Ваше Сиятельство, доброе утро, да такое утро добрым не назовешь.
— Вот именно…
— Мне бы присесть куда…
— Так садитесь за стол.
— Ну не на Ваше же место. Вас что с него Мелентьев согнал?
— Ну зачем я буду на человека напраслину возводить, не согнал… скажем так, распорядился.
У Никольского полезли брови вверх:
— Да кем он себя возомнил??
— Ну, видимо, на тот момент — имеющим… очень большие полномочия…
— Те, которых ему никто не давал, в том числе и его непосредственный начальник полковник Ширинкин?
— Что, и в коридоре слышно было?
— А то…
Никольский раскрыл папку и посмотрел бумаги гораздо внимательнее, чем Ширинкин.
— Для помощника начальника охраны Императора работа слишком топорная, а для князя — слишком кровавая… — усмехнулся следователь. — Неужели, господин подполковник, Вас не учили, как человека по тихому убрать? Без рек крови… Можно ведь было просто… скажем, придушить, чем-нибудь тяжелым по голове стукнуть, пристрелить аккуратненько в конце концов… К чему вся эта театральщина, а, Ваше Сиятельство?
— Да будет Вам, Роман Дамианович, поерничали и хватит, — миролюбиво сказал Ливен своему давнему знакомому. - Давайте уже по существу, а то у меня скоро важная встреча, да и Вам время терять тоже ни к чему…
— Да уж, времени потеряно и так слишком много… Так что Вы можете сказать по существу, Павел Александрович?
Ливен кратко рассказал то, что уже рассказывал Мелентьеву. И про оскорбление Сидоровым его племянника и племянницы, и про наказание и изгнание садовника из усадьбы. И про угрозы. И про довольно хлипкое алиби.
— Ну Ваше алиби меня меньше всего интересует, так как если бы я Вас и стал подозревать, то в последнюю очередь… А вот Ваших слуг и работников — гораздо больше.
— Думаете, кто-то из них? — с сомнением спросил князь.
— Не исключаю такой возможности, — честно сказал Никольский. — Мне придется поехать в Вашу усадьбу. Думаю, сегодня чуть позже. Или в крайнем случая завтра. После Вас у меня встреча с доктором Антоновым. Он сейчас как раз телами занимается. Надеюсь, сможет увидеть больше, чем тот, кому Мелентьев это поручил.
— И я надеюсь…
— А Штольман действительно Ваш племянник?
— Да, это так.
— Он никогда не говорил, что в родстве с князьями…
— Вы его знаете? — удивился Ливен.
— Да, мы учились в одно время в Императорском училище правоведения. Но я много лет его не видел, случайно как-то встретились в Петербурге лет пять назад. Он тогда был чиновником по особым поручениям. Чего он с того времени достиг?
— Вашей должности в маленьком заштатном городишке… Но в чине коллежского советника.
— За какие-такие… заслуги?
— Да, думаю, это он Вам сам сможет рассказать, когда приедет ко мне в усадьбу в гости.
— А с какой стороны он Ваш племянник? Просто очень любопытно. Штольман никогда не хвастался этим как другие мальчишки…
— Как Вы своим дедом?
— Нет, я не…
— Wirklich, Ihre Gnaden?* — усмехнулся Его Сиятельство.
— Ну если только совсем чуть-чуть, — признался Никольский.
Дед Никольского со стороны матери был бароном Ралем, у него оставшийся без отца, погибшего на Крымской войне, Роман и проводил много времени до того, как его, болезненного мальчика, отдали не в кадетский корпус по стопам отца-военного офицера, а в Императорское училище правоведения. — Так что же Штольман?
— Он сын моего самого старшего брата Дмитрия Александровича, он и сам об этом узнал совсем недавно. Так что хвастаться ему в годы учебы в училище было нечем… Как, впрочем, и стыдиться тоже…
— Он САМ сын князя? Я-то подумал, что он не родной, а какой-нибудь двоюродный или троюродный племянник, что Вы в более отдаленном родстве…
— Нет более чем в близком…
— Простите, а что именно Ваш бывший садовник сказал, что Вы его розгами приказали высечь?
— Гадко высказался по поводу… его происхождения…
— Княжеским отродьем что ли назвал? — догадался Никольский.
— Если бы… ублюдком… — не стал скрывать князь. — А Мелентьев это достаточным поводом для наказания не посчитал…
— А что же тогда достаточный? Когда… княжеского племянника нецензурным словом бы обозвали?
— Не знаю. У нас с ним, видимо, понятия о чести очень разные… Не такие, как у нас с Вами…
— И подобные инсинуации он по отношению и к другим людям допускал?
— Ну какими выражениями он других слуг крыл, я могу только догадываться. Сам этого не слышал. Слышал только про своего племянника и его жену.
— А с кем он разговаривал?
