Когда Анне зашла в дом, ей показалось, что она услышала звуки музыки. Может, и правда показалось? Но она решила пойти проверить. В гостиной за роялем сидел грустный Павел.
— Аня? Я думал, ты все еще в саду…
— Нет, уже вернулась… А Наталья Николаевна все еще там… Ты играл?
— Так, не играл, наигрывал… Не думал, что кто-то услышит… Когда я играю для себя, я обычно сажусь за рояль, когда в доме никого нет…
— И слуг?
— И их тоже. Вечером или ночью, после того как они уйдут… Сейчас на меня просто нашло… У меня такое бывает иногда… Я знаю, что ни Матвея, ни горничных сейчас в доме нет, вас с графиней тоже не было…
— Нашло из-за того, что я рассказала тебе ранее — про Григория? А ты в связи с ним подумал о Лизе, о том как он обошелся с ней?
— Да, это так… — согласился Павел. — Аня, меня никто не понимал и не чувствовал так, как ты… Ты чувствуешь то, что у меня внутри, глубоко… что я… от всех скрываю… И да, мысль о Лизе… привела меня сюда, к роялю… и стал наигрывать… это…
— А что это было?
— «К Элизе» Бетховена, — Павел наиграл еще немного. — Я играл это ей, ей очень нравилось.
— Красиво. Сыграешь?
— Я обычно не играю для других то… что связано с моими личными переживаниями…
— Извини… я понимаю…
— Нет, Аня, я сыграю для тебя. Ты, ты совсем другое дело… Ты — не чужие люди, которым я бы не хотел показывать своих эмоций… Я хотел сказать, что поскольку я играю это только для себя, я… могу быть слишком эмоционален… и даже где-то сбиться или ошибиться, хотя обычно играю довольно чисто. Так что строго мою игру не суди. Обещаешь?
— Обещаю, — Анна оперлась на крышку рояля.
Павел играл так, словно звуки издавали не его руки, а его сердце и душа. Иногда он закрывал глаза, иногда смотрел на Анну каким-то затуманенным, отрешенным взглядом — словно он был не здесь, а где-то совсем в другом месте… даже другом мире… Павел был прав, такое публике видеть не нужно. Это слишком личное, слишком, чтоб это с кем-то делить. Но ей он позволил разделить с ним его чувства.
— Паули, это и есть… любовь?
— Да, Анюшка, это и есть любовь… для меня… Как я уже сказал, я играл это для Лизы. И как и «Лунную Сонату» после Лизы не играл ни для кого кроме себя… Правда, однажды я играл и не заметил, как зашел Саша. Когда я закончил играть, он спросил, что со мной. Видимо, я выглядел… не очень адекватно… Я сказал, что у меня грустные воспоминания по поводу этой пьесы, так как я играл ее его матушке, когда она была больна. Но тогда он еще не знал, кем мне была Лиза, поэтому не задал больше никаких вопросов.
— А я могу спросить?
— Конечно.
— Ты играл ей это, когда ей было уже совсем плохо? Как и «Лунную сонату»?
— Да, и тогда тоже… Поэтому мне и тяжело… каждый раз переживать…
— А Лизе было хорошо слышно твою игру? Ведь до ее спальни отсюда далеко.
— Рояль тогда стоял не здесь, а в моем кабинете.
— В кабинете? Там же не так много места.
— Пришлось вынести кое-что из мебели. Но рояль поместился там без проблем. Так что Лиза слышала все очень хорошо. Но… хорошо, что не видела меня… У меня иногда текли слезы, особенно ближе к ее уходу, ведь каждый раз моя игра могла оказаться для нее последней…
— А что она еще любила?
— Ей нравилась музыка, но скорее не какие-то определенные произведения, а что это я играл для нее. Поэтому я играл то, что нравилось мне самому.
— И что нравилось тебе?
— Бетховен, Шопен, Моцарт, Шуберт, Лист…
— Сыграешь как-нибудь?
— Обязательно… А сейчас мне бы хотелось сыграть для тебя «Сказки Венского леса» Штрауса. У Штрауса прекрасные вальсы, но именно этот я хотел бы станцевать с тобой.
— Этот вальс? Со мной?
— Да, с тобой. На каком-нибудь балу. И Якову я этот вальс не уступлю… Ты получишь огромное наслаждение танцевать его, особенно когда его будет играть оркестр, а не так как я, на рояле.
Павел стал играть вальс с чувством, с темпераментом, даже страстью… Анна наблюдала за ним. Если он так страстно его играл, как же он вальсировал? Должно быть, дама трепетала в его объятьях, когда он кружил ее… Так, наверное, трепетала графиня, когда они танцевали…
Прозвучал последний аккорд, и через несколько секунд Павел сказал: «Мне кажется, я слышу шаги Натальи Николаевны». Анна не слышала шагов, но, по-видимому, у Павла слух был лучше ее, так как вскоре действительно появилась графиня.
— Ах, князь, Вы нас с Анной Викторовной давненько не радовали своей игрой, хоть и обещали… Сыграйте нам что-нибудь этакое… задорное…
«Задорное? Когда ему сейчас плакать хочется?» — подумала Анна.
— Польку, быть может, cherie? — как ни в чем не бывало спросил князь.
— Да, пожалуйста.
Его Сиятельство сыграл польку, сыграл безукоризненно, его пальцы летали по клавишам, но Анне казалось, что ему хотелось побыстрее закончить пьесу… и закрыть крышку рояля…
— Павел Александрович, как же Вы чудесно играете, Вас слушать одно удовольствие. Жаль, что Вы его дарите не так часто… Анна Викторовна, Вам ведь тоже понравилось?
— Очень.
— Князь, я поднимаюсь ненадолго к себе… — лицо графини снова стало хмурым.
