– Извини. Но мне хочется понять и уверить тебя, что не должна себя мучить, а радоваться, улыбаться и смеяться.
Койранская, встав из-за стола, прошлась по комнате, остановившись у окна.
– Соня, а в природе уже звучат скрипки осени.
Отойдя от окна, Койранская остановилась около Софьи и, положив руки на ее плечи, раздельно заговорила:
– Владимир говорил мне о любви при каждой встрече. Говоря, он заставлял мою память запоминать каждое слово. Понимаешь, Соня, каждое слово, и постепенно слова заполнили собой мою память. Разве не страшно? Помнить только о его любви, забыв обо всем остальном, что прежде заполняло жизнь. Вот уже больше месяца скитаюсь среди природы Урала, пытаясь забыться в творчестве. Скитаюсь по разным местам, чтобы скрыть от Владимира свое местонахождение, но он упорно ищет, находит меня, и я снова стараюсь скрыться, хотя сознаю, что от себя скрыться нельзя.
– А что, если?..
– О чем говоришь?
– Если сказать ему правду о своем чувстве?
– И потерять право на удобную, привычную самостоятельность.
– Разве она необходима тебе, когда целью жизни стала не привычная самостоятельность свободной женщины, а любовь к человеку, полюбившему тебя?
– Не знаю. Но ты скоро убедишь меня в том, что мое нытье просто-напросто кликушество, необходимое мне для защиты от собственной растерянности перед чувством Владимира, перед силой его убедительности, которой он разрушил все мои шаткие доводы, необходимые мне для защиты от его непреклонной воли. Я утомила тебя, Соня. Мы говорили об этом вчера, прошлой ночью, говорим снова сейчас, и все о том, что нужно решить одним смелым шагом.
– Так и реши.
– Не могу. Соня, ты же собиралась на Серафимовский, а я задерживаю тебя.
– Поедем со мной.
– Я обещала навестить Косареву.
– Прекрасно. Я подвезу тебя до ее делянки.
– Хорошо.
Софья и Койранская, выйдя из дома, сели в пролетку, запряженную вороным рысаком.
Сначала ехали по угодьям прииска, но, свернув на большак, увидели, как навстречу мчался верший всадник. Вот он промчался мимо, но, осадив лошадь, повернул за пролеткой и нагнал ее. Койранская, побледнев, смотрела на подъехавшего Владимира Воронова.
– Куда торопитесь, Владимир Власович? – спросила Софья.
– К вам, Софья Тимофеевна, узнав, что у вас Ольга Степановна.
– Соня, поезжай одна, я останусь с Владимиром.
Койранская вышла из пролетки. Воронов спешился, держа разгоряченного коня за повод. Софья, отъехав, крикнула:
– Владимир Власович, дождитесь меня. Я скоро вернусь.
Койранская, осмотрев взволнованное лицо Воронова, спросила:
– Опять нашел?
– Нашел, – виновато ответил Воронов.
– Забыл, что обещал не мешать работать? Ну что ж, пойдем по этой лесной тропинке. Мне надо повидать Косареву, она где-то тут работает.
Несколько минут шли молча. Лесную тишину нарушало пофыркивание лошади, шедшей покорно за хозяином.
– Кто сказал тебе, что я на Дарованном.
– Костя Вечерек.
– Господи, даже он помогает тебе быть удачливым следопытом. Почему молчите? Неужели ждешь, что буду развлекать разговором о своем пребывании у Сони?
– Ольга Степановна!
Койранская вздрогнув, услышав свое полное имя, остановилась.
– Мое письмо получила?
Койранская, смотря в упор на Воронова, спросила:
– О чем письмо? Володя, почему не отвечаешь на вопрос?
– Отвечу. В нем я просил тебя стать моей женой. Ты же знаешь, как я люблю тебя?
– Володя. Милый. Письмо получила. Испугавшись твоей просьбы, сбежала на Дарованный.
– Неужели?
– Не перебивай. Горжусь честью быть твоей женой. Но пойми.
– Что понять, Ольга?
– Сейчас скажу. Только не торопи. Ты всегда настаиваешь. Прошу тебя, не торопи. Я должна сказать тебе обо всем спокойно, а меня бьет озноб. Пощупай, какие холодные пальцы. Согрей их. Подыши на них. Помнишь, как грел их, когда катались на лыжах по Тургояк-озеру. Помнишь, как грел.
– Помню любой шаг, сделанный рядом с тобой.
– Должна спокойно сказать тебе, что люблю и счастлива от тепла своего чувства. Слышишь, что сказала?
– Слышу.
– Тебе не смешно, что бегала от страха признаться в этом?
– Как мне благодарить тебя?
– Просто крепко, крепко поцеловать…
Прииск Дарованный семнадцатого сентября под чистым бирюзовым небом спозаранок окатило яркое солнце.
С реки густой туман пухом стелился по отмелям и низинам, но, расчесываясь о вихри кустов бурьяна и крапивы с татарником, быстро терял белизну, а подсыхая, оставлял сырость на растительности.
Ветерок дул с озорными порывами. С деревьев облетала желтая листва и горела блеском новеньких медных монеток на траве в седине обильной росы.
В положенное время в котельной забасил гудок, подав весть о начале трудового дня, но и после того, как он смолк, на прииске продолжала жить тишина, обычная для праздничных дней.
