– Ничего не обозналась. Чать, первой именинницу поздравила. Вот и пятишницу золотом за такое внимание от нее получила. Пошто барин без матушки приехал?
– Ее депешей в Петербург позвали. И хорошо. Потому не по душе ей наша горнозаводская жизнь.
– Уж до чего же важная она из себя. Поглядела тогда на меня сквозь стеклышки в золотой оправе. Глаза-то у нее показались мне большущими-большущими и недобрыми.
– Так ты разом и разглядела ее глаза. Я беседовала с ней, а зла в ее глазах не углядела. Пойдем. Надо мне с кухарками побеседовать.
– Како платье наденете?
– Софьюшкино любимое.
– Знаю. То, которое с палевыми кружевами…
Во втором часу пополудни на столах именинниц под пенистую брагу и водку были съедены рыбные и капустные пироги.
На Дарованном зазвучали песни.
Песня – властный и добрый лекарь любого душевного и сердечного поранения. Человек во всякой песне может отыскать нужное ему слово, способное искренностью и простотой заставить глубоко задуматься, а то и выжать из глаз трезвую слезу.
Бражный хмель, сдобренный настоем смородинового листа и хрена, затуманивая разум, не будит в нем злобу, скопленную в памяти из-за окружающих рабочего человека обид от хозяйских и полицейских несправедливостей, обозначенных буквами царских законов. Злобу в разуме растит водка. От нее в глазах кровянеют жилки, туго сжимаются кулаки от иного взгляда, словечка, способного показаться недобрым и зацепить обидой сознание опьяневшего.
Брага веселит сознание бодростью. Водка злобит, и тогда память, услужая хмелю, напоминает о следах тех или иных поранений души и тела, а сознание начинает настойчиво требовать песни, сложенной мудростью русского народа, которой он скрадывает житейскую безрадостность.
Вначале звучат песни, знакомые всем с детских лет, сросшиеся воедино с народной памятью по всей России. За ними запеваются песни, сложенные у дымных костров старателей с глазу на глаз с суровыми законами уральской природы. В таких песнях грусть перемешана с верой в лучшее будущее, а их четкими словами выявляется вся гольная правда жизни рабочего человека.
Слитность женских голосов звонкостью одухотворяет слова пес ни за застольями и не уменьшают их прелесть даже пьяные осипшие мужские голоса, путающие словесный смысл. Но начинают всхлипывать гармошки, уводят к озорным напевам частушек, а от них не больше шага до плясовых наигрышей. И тогда пустеют душные рабочие бараки с объедками на именинных столах. Гармошки взахлеб выпевают мотивы плясов. Начинается круговерть веселья в пестроте российских ситцев…
На Дарованном центром любого людского веселия становится поляна на маковке холма возле хозяйского дома, окруженная, как колоннами, стволами берез.
Сегодня тут власть кадрилей. Ревут гармошки. На перевернутом вверх дном стиральном корыте белокурая Любовь Тюрина выбивает каблуками башмаков ритмы танцевальных притопов и подает команду о смене фигур танца. Танцоры с торжественными выражениями на лицах, выполняя ее приказы, то сходятся шеренгами стенок, то распадаются на пары, выводя узоры пляса.
Ведет кадриль Бурлачка в паре с рыжебородым хмурым мужиком. Рядом с ней парень с казачьим чубом в сапогах при блестящих лаком новых галошах то и дело путает заходы танцевальных фигур, а Бурлачка, покрикивая на него, с деланной сердитостью выговаривает:
– Чемор, отрывай пятки от земли! Береги, Егорка, траву хозяйскую под ногами!
Егорка растерянно оправдывается:
– Так я стараюсь, поди, – виновато улыбается и, оглядываясь по сторонам, продолжает портить стройность кадрили.
Ревут гармошки, то рассыпаясь рублеными звуками, то затихая до шепота, и тогда ясно слышится топот ног. Умаявшие себя кадрилью танцоры выходят из пляса, но их место тотчас занимают отдохнувшие пары.
Ревут гармошки. От порывов ветра осыпаются желтые листья с веток берез…
На берегу реки, на отмели заводи, где густо разрослись плакучие ивы, девушки с парнями веселили себя частушками. Запевала Клавдия Юбошница с Серафимовского, сменившая Никитушку на нового ухажера. Избранником ее стал Яков – гармонист, мучивший цыганку Эсфирь ревностью. Пела Клавдия под аккомпанемент его гармошки. Сегодня на Клавдии сарафан с воланами оборок по подолу. Сарафан зеленый, а оборки синие с раскиданными на них белыми ромашками.
Заканчивая куплет, Клавдия лихо взвизгивала, мелкими шажками обегала круг, пока девушки повторяли последние строки частушки:
У ствола ивы под гирляндами обвислых ветвей стоял грустный Никитушка. Он не сводил глаз с недавней зазнобы, уведенной от него гармонистом, удачно купившим у Бородкина материю для нового клавдиного сарафана.
