Клавдия знает, что Никитушка тоскует по ней. Ей самой жаль его, но беда в том, что в парне мало веселости, хотя и умеет заливать слезой глаза чтением стихов. Но Клавдии этого мало. Молчаливая влюбленность Никитушки и его преданность ей скучны, потому живет она на свете всего третий год третьего десятка, переходя из рук в руки парней, умеющих приманивать ее броскими красками ситцев.
Спела Клавдия, поплыла шажками к иве, у которой Никитушка, и шепнула ему:
– Потерпи. Может, вернусь.
Шепнула, хлестнув память парня заманчивым обещанием. Заставила его похолодеть, а сама, залившись смехом, опять запела:
Никитушка рванулся с места, быстро зашагал берегом. В его голове шумело. Лишку выпил с горя, что в одиночестве в эту осень будет приминать опавшую листву.
Поравнявшись с плотом, парень увидел женщину с перевязанной головой. Показалась знакомой, но где видел, вспомнить сразу не мог. В руке женщины полное ведро. Позвала его женщина тихо:
– Никитушка. Аль не помнишь? Подсоби, ежели не торопишься. Угощу чаем с морковными пирогами. Вижу, начисто позабыл, а ведь год вместе хищничали подле Таганая.
Парень, вспоминая, взял из руки женщины ведро. К бараку шли рядом. Женщина заметила, что он оглядывает ее.
– Поди, думаешь, что подралась с кем? Не такая. А ты похудел. Так и есть похудел. А все оттого, что Клашка от тебя отсохла.
– Ушла.
– Потому ветрогон девка. Чем не угодил?
– Одурела, начитавшись про любовь заморской королевы, и стала сетовать, что ласка моя для нее со студеностью. Возле Яшки греется.
– Нашла с кем. Он только с виду ухарь, а так слабосильный. Ты, Никитушка, понимай, что без мужичьего тепла в ласке нашему бабьему сословию несподручно по жизни мотаться. Подумай на досуге, может, привыкнешь ко мне. Зима скоро.
– Вдовая, что ли?
– Не помню, как бабой возле золота стала. Кое с кем венчалась под искрами костра, а расставалась при лунном блеске. Какая есть. Гляди. Шить и варить умею, да и совесть чистая с нательным крестом.
– Ладно, за чаем потолкуем. Но упреждаю, что жить к тебе пойду.
– Как велишь. Для меня ты не плох. Хуже Клавки я только тем, что старее, но зато преданность во мне водится, ежели душевным окажешься…
В четвертом часу Олимпиада Модестовна пригласила гостей к именинному столу. Обед готовили по наказу старухи, и она лично приглядывала за начинкой для пирога из осетрины.
Во главе стола по желанию Софьи сидела Олимпиада Модестовна. По правую руку от нее – именинница, рядом с Новосильцевым, а по левую расположились доктор Пургин с Ниной Васильевной, артистка Глинская и Лука Пестов.
Лука выполнил просьбу старухи, сменив косоворотку на манишку. Высокий, туго накрахмаленный воротник раздражал Пестова, и он был хмур и молчалив.
Пили только шампанское. Олимпиада Модестовна, наблюдая за аппетитом гостей, была довольна, что всем угодила выбором обеденных блюд.
Когда подали кофе, Пестов, отказавшись от напитка, обратился к имениннице:
– Дозвольте, Софья Тимофеевна, поблагодарить за угощение и выйти из-за стола. Надо мне взглянуть, как себя люди правят. У мужиков водки много. Дозволите?
– Посмотрите и обязательно вернитесь. Поведете нас на прогулку.
– До чего же приятный старик. Удивительный покой в его глазах. Так и кажется, что обо всем знает, что может радовать и тревожить людей. Согласны со сказанным мной, господа? – спросил доктор Пургин.
– Я лично в нем души не чаю, – ответила Софья.
– И я признаю, что по всем статьям дельный мужик, – согласилась Олимпиада Модестовна.
– Жаль только, что власти относятся к нему подозрительно. Ротмистр Тиунов уверял меня, что именно Пестов тайный руководитель любых беспорядков на промыслах.
– Тиунов и мне говорил об этом, Вадим Николаевич. Но ведь подозрения еще не доказательства.
– Да просто жандармам не нравится его независимое поведение.
– Ты, как всегда, доктор, прав.
Желая переменить тему разговора, Олимпиада Модестовна спросила Пургина:
– Когда к матушке в гости тронетесь?
– Через несколько дней. Задержался из-за именин Софьи Тимофеевны.
– Посмели бы поступить иначе, – засмеявшись, произнесла Софья.
– Надеюсь, встретишься с матерью не так, как я? – спросил Новосильцев.
– Встреча с мамой меня сильно волнует. Ведь столько лет не виделись. Помню ее ласковой-ласковой.
– Материнское сердце отходчиво, Вадим Николаевич. Матерям до самой смерти хочется считать детей несмышленышами. Уж я, грешная, как с сыном воевала из-за его вольностей, а теперь с внучкой воюю, но, видать, так и смирюсь с ее характером.
– Бабушка.
– Молчу, Софушка, молчу. Нина Васильевна, скучать будете без доктора.
– Я, бабушка, уже уговорила ее у нас пожить до возвращения доктора.
– Умница. Правильно поступила.
– Софья Тимофеевна, кто та красивая женщина, поднесшая вам утром хлеб с солью? – спросила Глинская.
– Старательница Людмила Косарева.
