Йегер схватился за шею, откашливаясь, беспорядочно хватая ртом воздух. Сердце заходилось в хаотичном ритме, грозилось прорвать ткани, мышцы, сломать к хренам ребра и вырваться наружу, лишь бы не участвовать в этом аду. Со лба тонкими струйками стекала испарина. Футболка липла к коже, а единственное, чего хотелось, — ощутить, что он жив, что находился не во внезапно возникшей иллюзии — результате дерьмового решения принять в ту ночь таблетку. Хватаясь за спинки кресел, Эрен, смахивая с лица холодный пот, добрался до места, где сидела Микаса, и дернул ее за руку. Еще раз, и еще. Ледяные пальцы сомкнулись на ее запястье, и Эрен боязливо озирался, словно все могло повториться.
Микаса дернулась, резко раскрывая глаза.
— Что? — как-то растерянно спросила она, поднимая голову на Йегера. Плечо саднило от того, что на него упала тяжелая голова Брауна, а сердце чуть ли не выпрыгивало из грудной клетки от испуга. — Что-то случилось?
Эрен быстро закивал, не в состоянии выдать и звука, он потянул Аккерман, буквально съедая нижнюю губу, отчего она уже начала пощипывать. Приходилось медленнее моргать, будто сознание боялось, что могло вновь погрузиться в тот кошмар, пережитый, как самая настоящая реальность.
Микаса отстранила от себя голову Брауна в сторону окна, стараясь не разбудить его, и, прихватив бутылку с водой, села рядом с Йегером.
— А я предупреждала, что все это тебя разочарует, — прошептала она, проворачивая крышку. — Пей.
Сделав пару глотков через силу, Эрен вернул бутылку и дрожащей рукой провел по опущенным векам; глаза щипало от подступивших слез. Еще недавно он готов был расстаться с творчеством, с интересами, с жизнью. Он готов был найти тот самый подходящий способ просто закончить все, чтобы остаться навсегда в одиночестве и покое. Но, побывав на этой грани (пусть и вымышленной, нереальной), осознав, что кроме страха ничего не испытал, Эрен понял одно: в жизни еще осталось чертовски много всего, чего можно хотеть, несмотря на все дерьмо. В конце-то концов, он пообещал постараться заботиться о Микасе. Разве можно было теперь отказываться от таких слов?
Постепенно дыхание приходило в норму, только пульс все еще шарахал в висках, отчего все звуки вокруг казались приглушенными.
— Я… Жить хочу, Мика, — совсем осипшим голосом произнес Эрен, — умирать страшно. Я думал, что умираю, что ты… Мне голову… Жутко, что… — Слова были несвязными, резкими, смазанными. — Я не хочу этого. — Он смотрел на нее, а в глазах собиралась влага, предательски норовившая сорваться при каждом смыкании век. — Не бросай меня. А я… — Он не договорил, что хотел бы оберегать ее, просто быть рядом. Уткнулся в ее колени, рвано выдохнув, крепко обхватывая ее ноги. — Стыдно за слабость. Но… Защищу от всего мира тебя, если потребуется.
— Все в порядке. — Аккерман оглядела салон: все еще спали. Рука сама по себе начала мягко поглаживать его голову. Микаса шептала успокаивающие слова, за которые ей потом, возможно, будет неловко. — Я тебя не брошу, ты только дыши глубоко. И все пройдет.
Когда дрожь прошла, а разум окончательно убедился в том, что теперь находился в реальности, глубоко вздохнув, Эрен поднялся, крепко сжимая ладонь Микасы.
— Она умерла. — Попытка, сглотнув, спрятать эмоции, не прошла. Отвернувшись к окну, за которым мягкие лучи солнца уже прогоняли остатки ночи, Йегер вновь закусил губу, чтобы только ощутить боль. Чуть дрогнув, он быстро провел ладонью по осунувшемуся лицу. — Никто не знает. Я не афишировал. Мне просто сообщила ее сестра. Уже больше года как. Где-то заграницей. Поэтому не могу петь. Поэтому просил исключить из плейлиста те песни, но не дали. И это неправда, что я настолько любил ее. Она меня — тем более. Журналы врали о нашей счастливой жизни. — Щеки горели от выплеснувшегося признания, как и от прорвавшихся слез. Когда он плакал, когда делился этим? Никогда. Не было такого человека в жизни Эрена. — Вся моя жизнь — обертка от мерзкой конфеты, которую и пробовать не хочется. Аннабель хотела видеть меня ненормальным ревнивцем, и я был таким для нее. Она стала для меня красивой девчонкой, которую хотелось укрыть от всех взглядов. Я ненавидел ее ровно столько же, как она мне нравилась. Я не выдержал первым. А потом… Наверное, тогда все и началось. Это как отвращение ко всему, что я делал когда-либо. Когда тошнит от собственных песен. Потому что понимаешь, что все, что бы ни делал — все неправильно. Все с ошибками. Прости. — Эрен резко повернулся, упершись лбом в плечо Аккерман. — Вывалил на тебя все это говно, хотя обещали друг другу не делать этого. Извини. Блять. Я не буду больше слабым, который всех тащит за собой на дно, обещаю. С тобой хочу, чтобы все иначе, понимаешь?
— Слушай, хватит извиняться, — немного растерянно ответила Микаса. — Я понимаю. Ты должен отпустить прошлое. Блять, ладно. Не мне об этом говорить, но ты понял, о чем я.
