Москва тем временем молчала, будто ее не было и вовсе. Николай Петрович глядел на меня, не таясь, и предчувствие предсказывало мне, что это, знать, и есть то самое, натуральное, истинное, подлинное из всего, на что не поскупилась моя судьба. Как быстро откликнулся он на мои подозрительные сигналы и, ворвавшись в мой дом поздним вечером с пометами метели на бровях, на ресницах, ввязался в тот давний лихорадочный диалог, какойто пустопорожний и никчемный, я уж точно и не припомню о чем, только и помню, а может, мне кажется, что в этом диалоге мелькали отрывочные признания, во всяком случае, я это поняла так. И я думала тогда, что всетаки можно было бы обойтись без всяких лишних и пустых слов, а просто сказать главное и на том порешить... Кажется, он стоял на коленях и обнимал мои, и целовал подол моего платья, и плакал... И это круглое страдающее лицо, влажное от слез... Несколько раз пришлось выпроваживать Аполлинарию Тихоновну. Она тогда была жива и крайне любопытна. Голова кружилась от его прикосновений... "Подождите, подождите, - задохнулась Варвара, - да подождите же!.." И взлетела к потолку, словно от легкого дуновения... "Да подождите..." И поплыла мимо темных окон, провожаемая свечами, книгами, портретами предков... А, все равно, все равно... и больше не пыталась шевелиться...
...Самое замечательное было то, что он не выглядел победителем, чего следовало ожидать, предварительно наглядевшись на его гигантский рост, широченные плечи и всякие генеральские штуковины, украшающие его победоносный мундир. Напротив, он был кроток и тих и даже несколько растерян, и в самую пору было уже Варваре брать его на руки и успокаивать, и уверять, что его поведение не было дурным, нет, нет, он поступил, как должен был поступить (она же не деревяшка какаянибудь... мы ведь живые люди... да она сама, сама... живые, горячие...), и гладила его плечи, грудь, щеки... "Он любит меня, - подумала с грустью, - какое богатство". И снова гладила его и просила не закрывать глаза, а смотреть на нее и прикасалась губами к его лбу, к его губам в бессильной надежде вытравить из памяти тот случайный, давнишний, неправдоподобный московский поцелуй.
Расплата наступила тут же, когда он усомнился в справедливости предложенного ему союза, когда возник меж ними призрачный, расплывающийся силуэт Варвариного московского мучителя, и тут уж оказались беспомощны и торопливо натянутые генеральские одеяния со всеми регалиями, и гигантская, несокрушимая, казалось бы, фигура, и Варварины растерянность, вкрадчивость и бесполезная порядочность... "Вот за что любят!.." - подумала она в ужасе, пытаясь объясниться, семеня следом по комнатам, тронутым слабыми бликами позднего зимнего рассвета...
Сердце разрывается от воспоминаний.
6
Я любила Свечина горькою любовью, с проклятиями, с ожесточением и лихорадочно собирала всевозможные редкие слухи о нем, негодуя на клеветников и завидуя его избранникам. Мне равно враждебны были и те и эти... А писем не было.
Я узнала, что он оставил архив Иностранной коллегии и начал читать лекции по всеобщей истории в Московском благородном пансионе, и это тоже явилось предметом для злоязычия. Дорого бы я дала, чтобы на один час очутиться рядом с ним в какойнибудь там московской гостиной, слышать его голос, негодовать на его холодность и ничтожные знаки внимания принимать как бесценный дар, и в то же время вот какое событие в проклятой моей губинской спальне... Несчастный генерал! Какой чудовищный портрет моего московского гения нарисовала я тогда генералу, как унижала перед этим поверженным гигантом моего мучителя, надеясь хоть какнибудь поколебать свою постылую слабость... Теперь сознаю, что, видимо, всетаки была права в той, казавшейся тогда отвратительной, откровенности. Конечно, видя опочининскую тоску в глазах хорошего человека, разве об этом не пожалеешь?.. Ах, Николай Петрович, Николай Петрович, ведь это как бы и не я тогда выпаливала, не я, а моя судьба, моя и ваша, она сама, ей было так угодно... мы тогда оба были... и я, и вы... мы оба были подобны тряпичным куклам, произносящим чужие враждебные слова, и мера нашего поведения определялась не нами...
Генерал укатил в свое войско и затерялся гдето вдали и стал забываться, и вот в середине третьего года, воротившись из поездки в Ельцово, я обнаружила на письменном столе неказистый измятый конверт, показавшийся мне верхом изящества. Я долго боялась вскрыть его, ходила из комнаты в комнату, и маленькая моя Аполлинария Тихоновна неслышно семенила за мной. Я вскрыла конверт и поразилась собственной прозорливости, о которой я не постыдилась торопливо доложить растерянному генералу...
Милостивая государыня,
