Не я решал, не мне менять. Главное - доброта и совесть. Мне, знаете, стоит в глаза моим бабам заглянуть, я сразу все про них знаю, я все могу, я даже ребеночка у одной принимал, сыночка... все, все знаю... - И оборотился к полковнику Зернову: - Тыто хоть не торопись, Зернов, подумай, не юнец, чай... Ты ведь мудрый. Какие на твоей памяти ужасы были? А тут еще мы, кровь не соскребя, душой не очистившись, туда же... Бонапарт кровь лил, лил, а что получил?.. Нельзя так вот сразу... все решать... обрывать... и все прочее...
- Ну почему же сразу? - отозвался полковник. - Не сразу, сотни лет...
Тут я вспомнила юного Свечина, сгоравшего на том же костре, и генеральские пророчества его отца. Пряхин захохотал невесело, всплеснул руками:
- Вот именно, так точно сформулировано: а не хотите ли нового Пугача?.. - И сказал мне тихо: - Сударыня, вещие слова! Там, в Европе, что ни вечер, что ни бивак, что ни офицерская сходка - и тотчас этот грустный шепот о нашем свинстве. Бог ты мой, будто там, в Европе, все ажур... Везде плохо... Господа, везде, где есть люди, там плохо. Если бы все жили по совести, жизнь была бы прекрасна... Неужто и впрямь нужно уничтожить одних, чтобы другим было хорошо?..
- Опомнись, Пряхин, - сказал Тимоша не подоброму, - не уличай всех в живодерстве...
- Я познакомлю вас с замечательным человеком, - сказал Зернов.
- Господа, - рассмеялся Пряхин, - я вспомнил древние времена. Тысячи лет, Зернов, а не сотни... и всегда одним было хорошо, а другим плохо... Так давайте ловить момент... Пред ликом этой дамы, господа, нам всем хорошо, и это никогда уже не повторится...
И тут все умолкли, как по команде. За окнами была ночь. Она укрывала в темень громадные пространства, вызывавшие в нас столько ожесточения и боли, вдохновения и любви, - всё - леса и степи, города и селения, и показалось, что вымерло всё это и лишь мы одни, живые и теплые, с бокалами в руках и тоской во взорах, прислушивались к собственному сердцебиению. Что сулило нам утро, ежели оно должно было наступить? Неужто мало было нам кровавых пришельцев? Мало было нам собственного зла?
Акличеев, расплывшись в кресле, кивнул мне из полумрака, словно соглашался с моими мыслями; полковник Зернов попыхивал трубкой; Пряхин вглядывался в окно, в темноту, будто видел там дневные солнечные пейзажи; Тимоша ходил из угла в угол, длинноногий, кудрявый, напрягшийся...
- Больше всего в Париже меня поразил кабинет Наполеона, - сказал как ни в чем не бывало Акличеев, - то есть не в Париже, а в СенКлу, даже не столько его кабинет, сколько одна простая мысль, родившаяся в этом кабинете. Мы вошли туда и встретили там одного нашего капитана из дворцового караула. Он сидел на роскошном диване и оттуда через широченное окно любовался чудной панорамой - весь Париж был как на ладони. И вот, глядя на этот чудный вид, наслаждаясь роскошью покоев, он сказал: "Охота же ему была идти к нам, в Гжатск!"
Тимоша хмыкнул.
- Разве здесь вид из окон хуже? - будто обидевшись, сказал Пряхин.
- Я познакомлю вас с замечательным человеком, - ни к кому не обращаясь, сказал полковник.
Я не придала значения его словам. Это теперь мне многое стало известно.
Однако воспоминания увели меня в сторону от главных событий моей жизни, когда еще не пахло московской гарью по всему свету, а сердце мое было переполнено безысходностью. Я загадала: ежели на последнее мое письмо, которое уже созрело в моей душе, не последует ответа, стало быть, судьба мне возвращаться в Губино и обо всем позабыть, и бог с ним совсем, с провидением, с мартовским злополучным прикосновением к тому, что не мне предназначено. И тут я будто прозрела, обида и горечь сделали свое дело, мне увиделся мир, да и я сама в ином освещении: буря опустошила мои леса, оборвала худосочные ветви, легкомысленные листочки, бесплодные цветы, сомнительные упования... О чем жалеть? Осталось вечное, главное, самое необходимое. Да, но все же и горечь... Я собралась с духом и написала короткое письмо, по всем правилам. Последнее, будто выстрелила в пустоту.
Милостивый государь,
боюсь, что Вы восприняли мои письма как своеобразное продолжение гостиной полемики, что мне не очень улыбается. Мне гораздо приятнее вести разговор с глазу на глаз, если, натурально, есть о чем сказать друг другу. В продолжение разговора я вдруг поняла, что серьезные основания для беседы, которые мне, видимо, только померещились по молодости лет, не представляют для Вас интереса. Мне печально, если Вы досадуете на зря потраченное время, хотя, Бог свидетель, руководствовалась я самыми добрыми чувствами и раскаиваться мне не в чем.
Остаюсь с надеждой на Ваше великодушие
Варвара Волкова.
Охлаждая себя, приказала готовиться к поездке. В голове все время вертелись пропущенные слова, а именно "и бескорыстными намерениями..." сразу же после "чувствами...". Но они не были бескорыстными, а лгать не хотелось.
