Они давно перешли на «ты». При встречах с Прихожиным Шустров по-прежнему еще пытался возбуждать в себе неприязнь к председателю-сверстнику, выискивать в нем слабые струнки, но теперь не находил в этом удовлетворения и сами эти попытки вызывали в нем чувство досады.
Пошарив в ящике стола, Прихожин достал какую-то бумагу, заглянул в нее и, вздохнув, протянул Шустрову:
— Думал поплясать тебя заставить. Ну да ладно, читай!.. Деньги вам на мастерские отпущены. Смету, проект готовьте, а в пятницу на исполком обязательно приезжай.
Он снял очки и, протирая их, наивно помигал на Шустрова с видом человека, ожидающего эффекта от сообщенной вести. Внимательно прочитав выписку из постановления облисполкома, Шустров вернул ее Прихожину.
— Смета вчерне готова, — сказал он, выкладывая на стол свою бумагу. — За мной, Алексей Константиныч, как знаешь, дело не станет.
Прихожин, поморгав еще, надел очки, придвинул к себе бумагу. Зайдя сбоку, Гоша положил на его плечо руку и тоже склонился над документом. «Успели сойтись», — приглядывался к ним Шустров.
— Стенды разборки, сборки. Конвейер, — бегло вычитывал Прихожин. — Кран-балки. Душевая… Погоди. А душевая к чему тут? Бытовое помещение надо бы отдельно.
Шустров ответил веско:
— В том-то и дело, что не бытовое.
— Что же тогда?
— Там дальше написано, Алексей Константиныч, читай: для наружной мойки тракторов.
— Не слыхал такого. — Прихожин отчеркнул карандашом строчку в смете. — Что-то вы мудрите, товарищи… Учти, что в области будут строго рассматривать. Предупредили: никаких излишеств!
— В общем-то это идея Лесоханова, — сказал Шустров, помедлив. — В порядке эксперимента.
Гоша снял руку с плеча Прихожина, спросил, возвращаясь к креслу:
— Лесоханов — это главный ваш? — Шустров наклонил голову. — Ну, этот, пожалуй, зря не предложит. Слышал о нем: умница.
— Словом, подумайте, товарищи, — сказал Прихожин, — а в пятницу доложишь… Да ты, кажется, и сам-то не очень веришь в это дело. По-честному?
Шустров не ответил.
В кабинет вошли двое незнакомых, и Прихожин с Амфиладовым занялись ими, а Шустров, затянув «молнию» на портфеле, вышел в коридор, спустился на улицу.
Над площадью летел редкий снег. Было пасмурно, неуютно.
— Еще бы тебе плясать! — ругнулся Шустров.
Надвинув шапку на лоб, он зашагал к скверу, — там возле «газика» поджидал его дядя Костя.
— Агеев?
— Есть, Андрей Михалыч!
— Миронов Коля?
— Тута!
— Михаленко? Петро? Все на месте? — хрипел застуженно Лесоханов, вглядываясь в холодный полумрак мастерских. — Вот так, друзья… Свет чего не включите?.. Вы, значит, кончайте с ремонтом техники — Яков Сергеич вам всё растолкует, а успеете — на монтаж переключайтесь. Остальные — на стенды, на конвейер. Месяцок-другой еще поднатужимся, зато и с ремонтом справимся, и по-новому всё наладим. Вот, значит, так…
— Ясно, Андрей Михалыч!
— Вы только смотрите, чтобы с душевой загвоздки не получилось!
— Это само собой…
Цепочка ламп вспыхнула в пролете, осветив непролазный кавардак из досок, щебня, лопат. Впритирку ко всему этому беспорядочному хозяйству и к станкам стояли «Универсалы» и ХТЗ. Под ногами петляли шланги, а сверху, в переплет «фонаря», гляделось синее мартовское утро.
Со светом всё пришло в движение. Люди, теснясь в узких проходах, разбредались по рабочим местам. Путаясь в шлангах и досках, Андрей Михалыч обходил фронт работ, моргал невыспавшимися глазами (допоздна провозился с Ленькиным автокраном). Вдоль одной стены городские монтажники снимали опалубку со стендов; ближе к проходу они же монтировали конвейер. И там и здесь приезжим помогали свои рабочие.
Теснота была невообразимая, а от адовой трескотни пневматики ломило виски. Андрей Михалыч, на что уж стреляный воробей, сам порой диву давался: как можно в таких условиях ремонтировать технику? А ведь успевали, и монтажникам помогать успевали. И оттого, что делали, казалось, невозможное, ему были любы и такая работа, и такие ребята. Вон как мощно и ловко подхватил Малютка бетонную балку — что тебе автокран! Совсем другая статья Витя Удодов, молодой жестянщик: худенький, невзрачный, а и тот усердно волочит что-то. Не очень давно Витя в «Сельхозтехнике», пришел из ремесленного, но уже в работе поднаторел, в коллективе обжился.
Большое это дело — обжиться в коллективе, стать своим, нужным человеком. Андрей Михалыч на высокие размышления, как и на большие должности, не зарился, — жил обыкновенно, хотя ни себя, ни других людей в этом мире не умалял и делом своих рук гордился. Но сколько он помнил себя — и на заводе, и здесь, в Снегиревке, — он всегда с уважением и благодарностью относился к товарищам по труду. Для него это была норма жизни, иную он не признавал и не мог понять. А она, иная, малопонятная, была совсем недалеко…
Быстро светало. Отдав при обходе два-три распоряжения, Андрей Михалыч вышел во двор.
