Вечерело. По обеим сторонам дороги бежали вспять бурые, раздетые кустарники, оттаявшие до стерни бугры, в небе громоздились багровые от заката тучи. Пейзаж был грустный — ни зимний, ни весенний, — но, глядя на оскудевшие краски природы, Андрей Михалыч думал о неоскудевающей человеческой энергии. Он думал о жизни, в обыденности которой виделось ему так много замечательного, о работе и товарищах по труду и о том же Земчине, который на днях должен был ехать в Березово за водительскими правами. Затем вспомнилось ему о Шустрове. Давеча Прихожин всё названивал, и не первый раз, искал его, ругался. Где, в самом деле, чего ради мотается человек по дальним дорогам?..
— Как, Федя, самочувствие? Не подменить ли? — спросил Лесоханов, когда они повернули назад, к Снегиревке.
— Не нужно. Всё в порядке, — сказал Земчин. — А ощущение — просто здо́рово, Андрей Михалыч. Так и кажется, точно ступни чувствую, аж до самых пальцев.
— Значит, и материю подчиняешь себе, — улыбнулся Андрей Михалыч. — Вот я думаю, Федя: Шустрова, жаль, нет, посмотрел бы на тебя.
— Что на меня смотреть? Не в театре.
— Думаю, ему полезно было бы.
— Кто его знает, что́ ему полезно, — сказал Земчин. — Машину, вон, кажется, с охоткой купил. Ну и занимался бы с ней, водить учился. А то ведь который месяц мурыжится!
— Я не о машине. — Лесоханов запнулся. — О долге, что ли… Перед собой, перед людьми.
— Понимаю, Андрей Михалыч… Я вот тоже подумал сейчас. Был я в четверг в райкоме, на семинаре. Подошел в перерыв Береснев, спрашивает: как Шустров работает, как ладите с ним? А что́ я могу сказать? Он сам по себе, мы сами по себе. Тогда Береснев и говорит: «Отчет его послушайте на партийном бюро или, еще лучше, на собрании. Как коммуниста и как руководителя послушайте, да построже, попридирчивей». Так и сказал — слово в слово.
— Что ж, отчет — это дельно, — ответил Лесоханов. — Пусть и о себе расскажет, и, главное, людей послушает… Правда, не перед Новым бы годом.
Земчин невесело усмехнулся:
— Боишься, Андрей Михалыч, настроение испортим человеку?
— Боюсь, будут ему орехи на елку.
— Народ крепко недоволен им, это верно. Мне вот, грешным делом, сдается иногда: не подвернись этот самый Арсений Родионыч Узлову, или кому там, под руку, — работали бы мы преотлично и с Яковом Сергеичем. И снимать его не было никакой необходимости, в этом я крепко убежден. — Земчин смахнул пот со лба, глубоко перевел дух. — Странный он всё-таки человек, Шустров наш: всё будто в верхах пари́т. И вот ведь что удивительно: по всем, как говорится, пунктикам, кажется, наш. И на комсомольской работе был, и отец, видишь, Герой Труда, и сам вроде человек неглупый…
За кабиной, в кузове, шумели о чем-то своем ремонтники. Андрей Михалыч подергал затекшей ногой, сел удобней.
— Бывают, Федя, завихрения в мозгах, и не у таких бывают, — сказал он, помолчав. — Дурное-то в жизни всегда прилипчивей, чем доброе. А здесь дурное именно в том, что человек в оценке себя и своих поступков теряет чувство меры.
— Возможно, — сказал Земчин. — Только делу от этого не легче.
— Дело — само собой, но тут прежде всего надо о человеке подумать… Тебе, может, покажется странным, — Андрей Михалыч пригнулся к баранке, — а я вот думаю иной раз, что Шустров и сам тяготится своей отчужденностью. И хочет переломить себя, а не удается. И тут мы обязаны осторожно помочь ему… Человек в жизни, Федя, что корабль в море, — не помню, Маяковский, что ли, об этом говорил. Всякая дрянь к днищу прилипает, пока в дороге, а в док поставишь, поскоблишь, и опять — в добрый путь!
— Ну вот и поскоблим, — отозвался Земчин. — На пользу бы только пошло. А то ведь и так бывает: в одном месте продраят человека, он в другом наверстывает…
Они умолкли. Синяя пелена опустилась на холмы, вблизи зажглись огни Снегиревки. Перед самым въездом в поселок впереди показался попутный «газик» с «победой» на прицепе.
— Легок на помине, — сказал Земчин.
— Вижу, — сказал Лесоханов.
Земчин просигналил. Из окна «газика» выглянул дядя Костя, из «победы» — Шустров. Машины поравнялись. Шустров рассеянно взглянул на сидевшего за рулем Земчина, улыбнулся Лесоханову и что-то, кажется, крикнул. В поселке Земчин свернул направо, к мастерским, дядя Костя подался влево и через минуту выехал на Лесную, к новому дому.
У крыльца, на скамеечке, сидели женщины, выбравшиеся к вечеру на оттепель, по раскисшему снегу — было еще видно — бегали ребятишки. Они первые и окружили «победу», когда дядя Костя подогнал ее к сараям. Взмахивая длинными косицами, к Шустрову подбежала дочь, влетела смаху в раскрытые его руки.
— Вот, Ирёха, игрушка тебе новая; жалко, не заводная, — сказал он, поглядывая на женщин.
Подошли Мария с Евдокией, Серафима Ильинична.
— Что ж не своим ходом, Арсик? Еще не готова?
— Самая малость осталась, Мария Михайловна, — поспешил заверить дядя Костя. — В двигателе кое-что да амортизатор заменить.
— Начать да кончить, — сказал Шустров.
