Свидетель полностью

Включение и выключение света, работа кипятильника, его включение и выключение – всё отзывалось в моем приёмнике, кроме голоса с Родины. Однажды русский голос в приёмнике, как бы в наказание за то, что первый раз, прокручивая ручку настройки, я им побрезговал, – исчез, пропал, превратился в шорох и шелест. Забормотал какой-то другой радиочеловек, которому, казалось, накинули платок на рот. Забормотал, забился он под своим платком – видно, последние минуты подошли и надо сказать главное, сокровенное, – но ничего не понятно, уже и его миновала полоса настройки, отделяющая большее от меньшего, будущее от прошедшего.

Волна менялась, плыла. Цензурированное уходящей волной сообщение приобретало особый смысл.

И совсем в другое время в той чужой стране я поймал по какому-то (кажется, именно итальянскому) радио всё ту же коммунистическую песню. А песня была не какая-то, какая-то она была лишь в первое мгновение, потому что дальше всё было понятно, несмотря на чужой язык. И девушка брала винтовку убитого, Рим был в одиннадцать часов, янки – на Сицилии, а дядюшка Джо ворочался в своей России, давя немцев как клопов – каждым движением. И опять был в этой песне отсвет великой идеи, и всё это мешалось с червонными маками у Монте-Кассино да песнями Варшавского гетто, русской «Катюшей» да медленно разворачивающимся «Эх, дороги, пыль да туман…» – всем тем, с чем люди жили и помирали, когда и где было назначено свыше, – просто и с болью.

Не героически, в общем.

Было у меня одно воспоминание, замещавшее путевые впечатления от никогда не виденной Италии. Эти воспоминания – палочка-выручалочка, особенно в тот момент, когда повествование начинает дробиться и сюжет падает, будто монетка в траву. Итак, у Хемингуэя такой рассказ, вернее – очерк: едут два приятеля по Италии, останавливаются перекусить в придорожных ресторанах, где к ним подсаживаются немного испуганные проститутки. Испуганы они оттого, что Муссолини борется за нравственность и запретил публичные дома. Это фашистская Италия, в которой жизнь только начинает меняться, – трафаретные портреты дуче сопровождают приятелей по дороге, и с лозунгов «Vivas!» стекает не кровь – масляная краска.

Нам эта страна неизвестна. В записных книжках Ильфа приводится такой диалог:

– Что у нас, товарищи, сегодня в Италии? В Италии у нас фашизм.

– Нет, товарищ лектор, у нас фашизма нет. Фашизм – в Италии!

Ильф иронизирует над языком политпросвета. (В оригинале было написано «Германия», но тогда, в 1939 году, на мгновение Германию возлюбили.) Диалог из записной книжки отдаёт мистикой. В нём есть много того, что наводит на размышления. История фашизма в моей стране была неизвестна, вернее, она была спутана, и многие вещи рассказывались скороговоркой.

Я помнил фильмы Висконти и Феллини, смешной топот фашистов, бегущих по пыльной площади маленького городка. Есть редкие, но известные всему человечеству личности, даты смерти которых помнят лучше, чем даты рождений. Специалисты помнят, что Гитлер родился в 1889-м, а Муссолини – в 1883-м. Но всё остальное человечество помнит год смерти, один и тот же – сорок пятый. Итальянский фашизм принято считать опереточным. Рассказывают, например, такой анекдот. Незадолго до начала политической деятельности безработному тогда Муссолини предложили завербоваться на работу в Южную Америку. Он сказал, что посоветуется с Судьбой, и кинул монетку. Гадать о случайности – всё равно что воображать карту Европы в том случае, если бы Гитлера приняли в Академию искусств.

С двадцать второго по сорок третий он был диктатором Италии. Есть такая история: в 1934 году, после убийства Дольфуса и попытки нацистского путча, Италия двинула свои войска к границе, и Гитлер был вынужден отступить, аншлюс отложили на четыре года. Итальянец, закоченевший в русском снегу на Северном Дону в последних месяцах 1942 года, вызывал даже некоторое сочувствие. Ты-то куда, брат? Зачем?

А в своём прошлом два американских путешественника всё едут и едут. Фашист на велосипеде штрафует их, манипулирует квитанциями, хочет нажиться на своей фашистской должности. Он чем-то более симпатичен, чем пунктуальный немецкий шуцман. «Che ti dice la Patria?» – «Что говорит тебе родина?» – так называется этот рассказ. На вопрос «A chi Italia?» – «Кому принадлежит Италия?», на тот вопрос, на который маленький фашист с плакатов гордо отвечал: «Нам!», теперь могли отвечать только победившие.

Так во мне существовал рассказ Хемингуэя: два человека путешествовали по Италии, представлялись немцами (это почти знамение), но войны ещё нет, Муссолини вытаращенными глазами смотрит со стен домов на двадцать седьмой год двадцатого века.