Свидетель полностью

А теперь, сидя среди католиков, девятнадцатого апреля невнятного года, в годовщину восстания в Варшавском гетто, я слушал другие песни, которые на идише пела одна девочка. Она не говорила ни на одном из языков, что были известны мне, а я не говорил на её наречиях. Вокруг пустой комнаты в пригороде текла интернациональная ночь, простыня мокра, и горьки небогатые французские сигареты.

«Не говори, что ты идёшь в последний путь» – вот какие были слова в этой песне еврейских партизан, а мелодию для неё стащили у братьев Покрасс. Ну, так, по крайней мере, говорили. И песни Варшавского гетто текли вместе с ночью, растворяясь в утре. Горели глаза девушки, и песня длилась – общинная, обобщающая чувства.

А проповеднические религиозные песни этой общины я не любил. Как-то, также вдалеке от Родины, я нашёл, вращая ручку приёмника, загадочное «Трансмировое радио». Что в нём было «транс» – оставалось загадкой. Оно, по сути, было вне религии, вне протестантства и католичества. Не знаю, кто его финансировал, но, несмотря на псалмы, жившие во множестве на радиоволне, идея воплотилась в нём вполне атеистическая. Но все эти безнадёжно сопливые песенки о Боге тоже находили своего слушателя. Находили слушателя и песенки в стилистике вокально-инструментальных ансамблей – было там что-то вроде «Все грехи смывая, обнажая сердца…».

Диктор, перемежая электронно-струнное внезапной речью, внятно и чётко произносил: «И вот ангелы полетели в обратный беспосадочный путь». И на той же волне вдруг, после слов «и вот обеспечил его дочь», заиграла весёлая музыка. Нет, даже не музыка, а музычка со словами:

Я разглядывал религиозный песенник, где была «Alma Redemptoris Mater» и «Над Канадой, над Канадой», «Священный Байкал» и «Смуглянка», «Michelle» и «Ой, полным-полна коробушка», «Guantanamera» и «Он твой добрый Иисус», «По Дону гуляет…» и «Нiч яка мiсячна». Была даже итальянская песня, совершенно нерелигиозная, с первой строкой «Я искал всю ночь её в барах».

Было в этом сборнике всё – то есть нечистота стиля, а может, его отсутствие. Именно за эту южную безалаберность и нестрогость форм я любил моих католиков. Песенник напоминал мне старую коллекцию магнитных плёнок – шуршащее собрание звуков. Я разбирал эти плёнки перед отъездом на это католическое собрание, успев в последний раз их прослушать.

Сначала была выброшена давно умершая начинка знаменитой «Яузы». Короб, сделанный из фанеры, я оставил – в нём была основательность давно утраченного времени.

Этот покойный магнитофон на прощание подмигивал зелёным ламповым глазом, урчал, орал, но службы не нёс. Постигла его участь всех дохлых пушных зверей.

Комната освещалась уже магнитофоном, купленным мной на первую зарплату в сорок рублей, – цифры эти утеряли значимость, точь-в-точь как звуки слов «Посев» и «Грани», как расстояние от Земли до Солнца – нулём больше, нулём меньше – какая разница. Потрескивала коричневая плёнка, рвалась безжалостно. Были и вовсе технические бобины, что нужно было приворачивать к промышленному магнитофону неизвестной мне конструкции какими-то болтами.

Плывущий звук записей действительно плыл – с неверной скоростью девять или девятнадцать сантиметров в секунду.

Со старых плёнок звучала мелодия прогноза погоды, присвоенная моим детством. Неизвестный голос. Чужой вкус, чужая подборка – никогда не узнать, кем сделанная. Внезапно в песни вмешивался чужой голос, произносящий: «Для политичного життя в Радьянском Союзе… Инкриминировав… Андрей Амальрик, заговорив»…

Затем шли позывные «Немецкой волны»… Это чередовалось с записями музыки, сделанными с радио, судя по акценту – американского. На умирающей плёнке остались все повороты ручки настройки. Бит. Хит-парад 1961 года. А вот – Битлы.

Никто этого больше не услышит, потому что плёнка осыпалась, на поверхности магнитофона лежала кучками магнитная труха – всё, что осталось от звуков. Основа была хрупкой – плёнка рвалась непрочитанными кусками.

– Раз-раз-раз… – Кто-то пробовал микрофон, и это были домашние записи. Может, это был голос моей матери. А может, отца – потому что различить уже было невозможно, различия уже расплылись-уплыли.

– Гля-ядите-ка, Удильщик… – Это произносил председатель КОАПП, записанный с радиоволны, прототип будущих телепередач. Длилась на плёнке история Комитета охраны авторских прав природы, передача ныне прочно забытая. Бременские музыканты, Высоцкий, непонятные приблатненные одесситы. Фортепианный раскат Шуберта.

И опять – безвестные подражатели Битлов. «California», что надо писать транскрипцией – [kalifo: ни-иa]… И ничего этого больше не будет.

Это были звуки радио, электромагнитная волна, сохранённая магнитным слоем, что, шурша, покидал хрусткую плёнку. Отзвук, звук, треск её, рвущейся и безголовым диплодоком проползающей между валиков и катушек, длился.