Свидетель полностью

Были тут какие-то американцы, компания друзей, которая, точь-в-точь как хемингуэевские персонажи по Парижу, бродила между Будой и Пештом. На Хемингуэя они не намекали – говорили открытым текстом. Американцы в чужой стране, я в чужой стране, мы победили тебя, Иван, в третьей мировой холодной войне, да вы победили нас, ты – потерянное поколение, мы – потерянное поколение, первое потерянное поколение после 1918 года, алкоголь и секс без любви, любовь без секса – всё это прокручивалось в наших диалогах.

Тогда, в начале двадцатых, было интересно путешествовать в железнодорожном вагоне. Границы изогнулись, оболочки стран треснули, как картофелины в мундире после долгой варки.

В начале девяностых произошло то же самое. Холодная война действительно была проиграна Востоком, вернее, русскими. И то, что должно было стать полем боя, старательно открещивалось от прошлого. То есть вина отодвигалась на восток вместе с границей визового режима.

Вагоны были набиты странными разноцветными людьми. В дороге было пить хорошо – я много ездил и пил перед каждой границей, чтобы не нервничать, – кстати, совершенно не было понятно, где нужны были визы, а где нет.

Пьяный человек часто начинает обнаруживать пронзительно-высокий смысл в совершенно обычных и банальных вещах. Механизм этого открытия чрезвычайно прост, но результат всегда расстраивает.

Я перемещался по Восточной Европе – сначала справа налево, а потом сверху вниз, а затем снизу вверх.

Всё было непросто.

Как-то я ехал по очередным делам. Снизу, если смотреть не из окна, а на карту, набухало военное напряжение. В газетах началось то, что называется «информационная война». Дикторы начали ругаться, то есть не ругаться, а топорщиться. Напоминало это ситуацию в комнате, где драка ещё не началась, но слово «козёл» уже произнесено.

Рядом со мной ехал татуированный матрос-украинец. Оставляя различимый узор папиллярных линий на стекле, он рассуждал о неотличимости венгерского пейзажа от украинского – те же поля, но рассуждал в простых интернациональных выражениях. Дело было в том, что украинские коммерсанты загнали речные кораблики в Дунай и возили народ по всей реке. Потом, когда на юге рухнут мосты через Дунай, эти кораблики окажутся запертыми внутри речной воды.

Жители берегов серьёзно опасались возникновения плавучего Гуляйполя, поскольку матросы были вполне революционны и достаточно оголодали, чтобы с гиканьем и свистом носиться по реке. По-моему, потом прибрежные жители выдали матросам денег и отправили по домам. Впрочем, эта история и так слишком поэтична.

Я снова возвращался в Будапешт и обнаруживал, что в нашей компании, которую по инерции я называл «американской», произошли очередные изменения – кто-то уехал, а та задорная француженка родила и пропала.

В компании было довольно много, почти избыточно много персонажей. В том-то и дело, что всякий человек средних лет узнаёт в новых компаниях своих друзей юности. Всё повторяется: Винни-Пух, Пиглет, Кролик, Крошка Ру, Кенга, Тигра – все они описывают любую компанию. И роли, разыгранные нашими друзьями, повторяются – успешный циник, несчастный возлюбленный, хулиган, изгой, недотрога – такое впечатление, что люди ходят со значками на груди.

Экономический консультант, журналист, гомосексуалист, преподаватель, две сотрудницы посольства (до конца было не понятно – работают они на ЦРУ или нет) – граждане, как ни крути, герои романа победившей в предпоследней войне Америки.

Они были виртуальными солдатами армии-победительницы, родившиеся в шестидесятых, они были ровесниками тех, кто окончил советские институты в загадочное время, именовавшееся перестройкой. Они навечно привязаны к этому времени сентиментальной нитью – хуже, чем наручниками. А нет ничего крепче ностальгической привязанности к чему-нибудь у стареющих мужчин, особенно у тех, кто полностью успел сформировался при советской власти, а потом увидел иной мир – мир без аннексий и контрибуций. Предыдущий мир был общим для многих, а теперь распался на множество персональных – это предмет рефлексии и будапештских американцев.

Центральная Европа – одно из самых удобных мест Старого Света. Недаром оттуда пошли трансильванские кровососы. Для Венгрии дело усугублялось двумя десятками падежей и хитрой жизнью глагольных приставок.

Следующим поколениям уже надо объяснять, что случилось в 1956 году, – не говоря уж об иных подробностях истории.

Две девушки из посольства были удивительно подкованы в давней-недавней истории, но остальным, будто искупая дипломатическое знание, было наплевать.

Это нынче один из двух застойных Волан-де-Мортов вылез наружу и всем доступны справки Генштаба об операции «Вихрь» о семистах убитых (пятьдесят пропало без вести).

Венгры постарше говорили о двух с половиной тысячах погибших и двухстах тысячах покинувших Венгрию.