Свидетель полностью

В какой-то момент стройное течение моих мыслей прервалось, потому что в обсуждение разваливающегося завода вступил другой немец: «То, что я скажу, будет выглядеть жестоко». Что ты понимаешь в жестокости, дурачок, что ты понимаешь в банкротстве?

Мы все так живём.

Это была чудесная берновская игра в доктора, которая не кончалась, пока были чужие деньги. Если кто не помнит, так у Эрика Берна была знаменитая модель игры доктора и пациента. В которой доктор делает вид, что лечит, а пациент делает вид, что лечится.

Доктор получает за каждый визит и совсем не хочет, чтобы этот источник иссяк, – оттого он, понимая, что вылечить больного нельзя (тот обречён или, наоборот, – болезнь его мнимая), всё-таки продолжает встречи. Да и больной не хочет прекратить лечение – это для него самооправдание: «и всё-таки я борюсь», индульгенция от придирок домашних – и прочее и прочее.

Прекратить это может только внешняя сила – ну или то, что больной всё-таки сдохнет.

Вот – сюжет коммуникативного консультирования.

Однако, пока я так рассуждал, пришёл ещё один немец – хер Шиманский, как его звали – Херши. Теперь эта химическая вода куда-то подевалась с прилавков, а тогда была в фаворе. Шиманский был похож на упитанного варана. Голова у него поросла серым пухом, а на шее обозначилось нечто похожее на зоб. Глазки его были маленькие, прикрытые складками.

И вновь заговорили о настрое на клиента, о том, что консультант является сервисной службой.

В один из приездов мы пошли после занятий в ресторан «Славянский» – там коротко стриженная, почти лысая певица, громкая музыка и было почти пусто.

Плясали в «Славянском» ресторане одинокие женщины – ножки в сапожках, одна из них, наиболее страстная, оттягивает толстый воротник вязаного платья, взмахивает руками, бросает их за голову. Она похожа на сумасшедшую девушку, с которой я спал когда-то.

Пляски и взгляды этих женщин похожи на песню, при которой плачут все ресторанные русские бабы: «Танцевать не целовать… Пригласите, пригласите даму танцевать…»

Толстый экономический консультант, блестя очками, медленно качался в танце с местной библиотекаршей.

Это было жутко давно – о времени можно судить и по тому, что в ресторане украинская женщина-консультант, которой я рассказал историю про сирого підстаркуватого ослика Иа-Иа, который стоял сам саменьки, яки палец, в отместку поведала мне о том, что по новой украинской грамматике в язык давно вернулось твёрдое «г», уничтоженное было москалями.

Давно уже Украйна живёт с твёрдым «г», то есть, по правде, это, конечно, проривний Ґ.

И, сидя в будапештском кафе, я с удивлением видел, что люди одинаковы – и тот костромской ресторан повторяет ощущение московского, и кафе в Кёльне равно будапештскому, ностальгия – тоска не по дому, а тоска по себе самому.

«Ностальгия несвойственна влюблённым, ностальгия – удел одиноких бегунов на дальние дистанции», – писал я в письме Анне, и это означало, что я скучаю.

Это означало, что не могу без неё жить, а липкий морок встал между нами, будто пограничники вдруг образовавшейся границы.

Я не мог понять, отчего этот барьер невозможно преодолеть, и сходил с ума.

Сумасшедшие, кстати, были везде. Однажды я проснулся от криков – оказалось, что кричал сосед по лестничной клетке, которого повязали во время разгрома собственной квартиры. Мелькнула его рука из задницы санитарной машины, раздался последний вопль – и всё исчезло.

Мои будапештские коллеги были тоже вполне сумасшедшие, хоть и в больших чинах. Был какой-то свихнувшийся человек, оставшийся в наследство от Южной группы войск, человек в очочках, что всё время рвал в клочья книги. Натурально, он рвал книги и подкидывал их в наш временный офис – прямо у двери. Пачки и мешочки с книгами стояли там, как часовые безумия.

Другого покусала венгерская собака, которую он облаивал каждый день по дороге на работу. Я с трудом понимал, зачем он лаял на эту собаку, но не удивлялся: слишком многое я успел увидеть в жизни. Секретарша иногда пугала меня внезапным хохотом или такой же внезапной обидой. Но именно она выдавала мне множество бланков, билетов и удостоверений, закатанных в пластик, удостоверений и бумаг, которые нужно всё время предъявлять. Ссориться с ней было нельзя.

Один фальшивый аналитик, с которым мы сошлись в нелюбви к зелёным ликёрным шарам «Уникума», вдруг сказал:

– Ты совершенно не понимаешь этой страны. Ты смотришь на стенки.

Я вопросительно посмотрел на него, разливая дешёвое венгерское вино по стаканам.

– Глиняные стенки и дно образуют кувшин, – назидательно ответил аналитик и продолжил: – И только пустота внутри кувшина составляет сущность кувшина.

Надо было что-то ответить, но я пропустил мяч.

– Лао-цзы, – обиделся он за отсутствие вопроса.