Свидетель полностью

А девушке, которая пила с нами и раз в неделю снималась в порно, было наплевать на убитых в сорок пятом и пятьдесят шестом. Это для неё были даты, будто лишённые столетий, – что там было в сорок пятом году? Спаситель уже распят, но кто правит в Риме, ты уже не помнишь. Эта история уже превратилась в миф – реальность равно далека от победителей, превращающих её в масскульт, и от побеждённых, что огрызаются, припёртые к стенке.

Ну а тогда, живя в Будапеште, не объясняя никому ничего, я для развлечения ездил вдоль Дуная, как незадолго до этого вдоль Рейна, – на трамвае. Трамвайчик HEV катился в полях, засеянных не то пшеницей, не то гладиолусами – торчали повсюду из земли какие-то розовые палки. Эти розовые палки качались на ветру, а рядом с ними грелись на солнце подсолнечники.

Публика менялась, и можно было разглядывать то маленькие посёлки, то безбилетную девушку, очень худенькую и очень симпатичную, в розовых носках и мужских высоких ботинках, с тонкой золотой цепочкой на загорелой шее.

И вот уже сидел вместо неё толстый пожилой крестьянин с вислыми печальными усами, будто намоченными в вине.

Однажды на путях застрял старый «трабант». Тогда в Венгрии было обилие «трабантов» – тех самых «трабантов», что были мечтой социалистического немца. Теперь они были брошены при бегстве этих немцев через венгерскую границу. В последние месяцы перед падением Стены венгры открыли границу одновременно с запада и с севера. И вот эти «трабанты» и «вартбурги» остались на венгерской земле как память о дружбе внутри социалистического лагеря.

Я знал в Пеште одного старика. Каждый день он ходил куда-то, пешком пересекая весь город. На ходу он грозил Имре Надю, печально стоящему у бутафорского мостика рядом с парламентом.

В доме этого старика я обнаружил единственную книгу на русском языке. Вообще единственную книгу на русском языке, что я прочитал за всё время жизни в Венгрии. Она воскресила во мне мёртвый язык недавнего времени. Дело в том, что во всей Восточной Европе был свой партийный язык – тут, например, было название «Поколение ясных ветров», кажется, в Буде была даже такая скульптура. И такие выражения, хоть и были в разных странах, всё равно были свои, чуть отличающиеся. Эти ясные ветры были поколением тех, кому в 1945 году было двадцать лет. Книжка про ветры на полке между Петёфи и инженерным словарём – она была советская, по-настоящему советская, конца восьмидесятых годов, написанная корреспондентами «Правды», с советским несмываемым стилем: «Мы сидим в кабинете председателя Центрального статистического управления Венгрии Веры Нитраи. Глаза нашей собеседницы смотрят молодо и лукаво…» Наверное, я был последним человеком, кто всё это читал, – сам старик дышал на ладан.

И я записывал это, будто свидетель.

Венгры рассказывали о своей истории причудливо, будто играли по правилам, тут же придуманным на веранде будапештского кафе. Игра заключалась в том, чтобы мешать правду с ложью в рассказах. Так, все истории венгров, рассказанные мне, были похожи на диалог:

– Морозы…

– Нате вам: розы!

А слово «возьмите» – будто красноармейские шапки на Арбате, ждущие иностранного туриста. Пространство города и страны есть, но оно придумано, и отличить выдумку от подлинной истории невозможно. Будапешт оказывается не реальным городом, а чем-то вроде Праги Майринка – пучком мифов в вазочке. Главный адресат этого букета – рефлектирующий интеллигент, которому в момент падения Берлинской стены было чуть за двадцать, а сейчас – ближе к сорока.

Это история о ностальгии.

Прежде я тратил текучие деньги иностранных фондов в Костроме.

Я часто ездил в Кострому, где теплилась моя человечья жизнь. Вот снова я хожу по музею, где висит автопортрет Татлина двенадцатого года и Айвазовский, где Никола Можайский делает рот-фронт деревянной резной рукой, где Маковский-Левитан-Коровин-Кустодиев-Рерих-Васнецов-Нестеров-Бенуа-Богаевский, но интереснее всего честные незнаменитые живописцы позапрошлого века с их губастыми да щекастыми дворянами, чьи мордатые дети тут же на стене. Эти художники навсегда спрятались за псевдонимом н/х. Вот они-то мне и были любы – и, пробираясь по улицам, я вспоминал их.

За всё платила компания – во всех смыслах этого слова.

А компания наша была похожа на туристическую группу из одного известного рассказа. И я был одним из героев и искал облако, озеро, башню. Только меня ещё не били.

Это был мир корпоративной культуры, в которую только воткнули саженцем, – и первым делом перед заседанием в стол втыкали флажки и вешали на форточку вымпел со знаком фирмы. Тогда слово «аналитик» стало заклинанием. Модно было называться аналитиком, как в старину модно было писать на визитных карточках «кандидат наук».

Я учил на этих совещаниях язык и налоговое право, всяко разные экономические дисциплины, так как меня хорошо научили, как незаметно заниматься производными в мутном течении экономических лекций. Теперь предметы поменялись местами.